предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава 14. В облаках

Я взглянул еще раз - ящик на месте. Мы с Хантом вышли, я всех выстроил около самолета и сделал несколько снимков. Прощаемся с провожающими, идем в самолет, дверь закрывается, винты приходят в движение. Я надел спасательный костюм.

Внимательно разглядываю дорожку. Недаром Блов так пристально изучал ее перед взлетом. Короткая, слишком короткая... Слабый ветерок, предвестник северо-западного муссона, дул из-за пригорка, ограждающего летное поле с севера. Разбегаться надо прямо на пригорок, и я не представлял себе, как самолет таких размеров сможет на этом коротком расстоянии набрать нужную скорость. Правда, я не летчик, а Блов превосходный пилот. Я пристегнулся, утешаясь мыслью, что если мы врежемся, долго мучаться не придется. А кончина эффектная, и целаканта я уже посмотрел.

Десять утра, понедельник, 29 декабря 1952 года. Моторы взревели, потом заворчали тише, и вдруг мы в сплошном грохоте рванулись с места. Я схватился за ручки кресла и выглянул в вентиляционное окошечко.

Вот мы оторвались от земли... Внезапно море и пригорок наклонились так резко, что у меня перехватило дыхание. Блов заложил крутой вираж, конец крыла несся над самыми верхушками деревьев. Сейчас, сейчас заденем!.. Нет, все обошлось благополучно. Напрягая зрение, я различил на краю поля крохотные фигурки. Кто-то махал рукой. Я решил, что это Хант, и подумал: "Хоть бы у него обошлось без неприятностей". Впрочем, похоже, что он со здешними людьми запросто...

Мы шли на запад, выше и выше, навстречу могучим мраморным башням, высоту которых Блов определил в 10 тысяч метров. Потрясающее, грозное зрелище, исполинские горы из вихрящегося пара, белые, серые, синие, с редкими просветами голубого неба. Некоторые из них несли в своем чреве электрические бури и порой озарялись изнутри сполохом. Мы ныряли в плотные облака, в самолете воцарялся мрак, потом вырывались в узкие шахты, пронизанные солнечным светом. Будто вспышка импульсной лампы в темной комнате... На этой высоте было очень холодно, я мерз, несмотря на толстый костюм.

5000 метров, подъем кончился. Из-за большой высоты и плохой видимости приходилось ориентироваться почти наугад; мы не могли определить ни силы ветра, ни его направления. Мне было не до отдыха: погода не сулила добра, кроме того, сказывалось напряжение последних часов. Я был возбужден до предела, это напоминало интоксикацию. Пройдя в кабину, я стал за спиной двух пилотов. Они сидели с наушниками. Вдруг Летли сделал знак Блову и начал записывать какое-то сообщение. Кончил, передал Блову, тот пробежал текст глазами, взглянул на меня и прочитал еще раз. Летли отдал записку мне, я поднес ее к глазам.

             "Удалось перехватить сообщение, будто из Диего-Суареса 
                  еще до нашего вылета из Дзаудзи вышло звено 
                     французских истребителей с заданием 
                перехватить нас и заставить идти на Мадагаскар".

Сердце екнуло. Пилоты пристально смотрели на меня, а я лихорадочно соображал.

- Какая у них скорость? - спросил я.

- Точно не знаю, - ответил Летли. - Во всяком случае, гораздо больше нашей.

- Могут они догнать нас прежде, чем мы достигнем Лумбо Летли кивнул. Мы вырвались из облака, в просветах под нами мелькало море. Мне очень не нравилась облачность, но теперь я желал, чтобы она была погуще.

- А в облаках не укроемся?

- Радар, - сказал Летли.

- Ладно, - медленно заговорил я. - Не знаю, как настроены вы, ребята, но я назад лететь не согласен. Не думаю, чтобы они решились открыть огонь, если мы не подчинимся, но лучше рискнем, чем возвращаться.

Внезапно Летли расхохотался, Блов тоже усмехнулся. Я настолько сосредоточенно обдумывал ситуацию, что не сразу понял. Пошутили! Я ничего не сказал, даже не разозлился, так велико было мое облегчение.

Выйдя из кабины, я забрал спальный мешок, положил возле ящика с рыбой на ледяной пол и попытался уснуть. Но глаза не могли оторваться от ящика. Никто не заставил бы меня повернуть назад! Это мой целакант. Мысленно я перебирал все, что услышал на острове, особенно рассказ Ханта. Будто кусок мозаики лег на свое место в общую картину моей многолетней работы в этой части света. Удивительная история...

В западной части Индийского океана, там где он омывает Восточную Африку, а также Мадагаскар и другие острова, сплошь и рядом у самого берега встречаешь большие глубины. Лишь кое-где глубина шельфа возрастает плавно, чаще всего могучие скалы круто обрываются в абиссаль, и прозрачный, приятно голубой или зеленый цвет воды сменяется зловеще черным. Профиль дна этих мест, составленный при помощи эхолота, чрезвычайно интересен, так как повторяет в миниатюре все основные черты строения дна океана.

Почти все жители здешнего приморья издавна занимаются мореходством и рыбной ловлей; это связано с влиянием арабов, которые проникли на юг так давно, что начало их путешествий не поддается датировке. Повсюду в той или иной форме известен крючковый лов. Так как большая прозрачность воды затрудняет успешный лов, рыбаки предпочитают сравнительно глубокие места, 100 - 200 метров. Имея хорошую снасть, можно справиться с трудностями глубоководного крючкового лова и сделать его рентабельным. Но когда вы видите, какими примитивными снастями работают африканцы, то невольно удивляетесь, как может такой лов себя окупить. Грузилом обычно служит обломок коралла величиной с голову человека. Иногда запасают до десятка таких грузил. Специальный узел позволяет на определенной глубине сбросить обломок для того, чтобы не тащить тяжелый груз наверх. Другие предпочитают обходиться двумя-тремя грузилами и каждый раз поднимать их на поверхность, хотя на то, чтобы вытащить одну рыбу и снова забросить снасть, уходит и двадцать минут, и больше.

На глубине 100 - 200 метров вода заметно холоднее, чем у поверхности, и часто рыбы этих слоев отличаются от тех, которые преобладают наверху. В прибрежных водах Кении африканцы, перенявшие у японцев приемы лова, добывают рыбу, которая кажется совсем необычной для тропических широт.

Жители Коморских островов, видимо, издавна ловят крючковой снастью на большой глубине. Во всяком случае, об этом свидетельствует опрос местного населения; но надо быть осторожным в оценке таких данных, потому что туземцы Восточной Африки не очень уверенно ориентируются во времени. Что уже случилось, то прошло и забыто. Мы часто затруднялись выяснить, что случилось на прошлой неделе, а что в прошлом месяце или году.

Коморские острова отличаются оригинальной структурой. Ниже уровня моря их цоколь круто обрывается вниз, часто под углом 60 - 70 градусов, так что большие глубины начинаются у самого берега; исключение представляет остров Майотта, который с запада огражден рифом. Для лова не надо выходить далеко, а это - огромное преимущество, так как с подветренной стороны можно заниматься рыбной ловлей даже во время сильных ветров, дующих здесь большую часть года.

Коморяне от природы не отличаются большой энергичностью. Жителей Анжуана считают еще сравнительно деятельными, а вот на Мохели, например, где особенно свирепствуют болезни, население чрезвычайно апатично. Это сказывается и в степени интереса к рыболовству; поэтому не удивительно, что целакант был пойман на Анжуане.

Коморяне берут крючковой снастью хорошо известных рыб: например, крупных морских судаков, губанов (местные виды), вездесущих Ruvettus - длинную змееподобную рыбу со своеобразной чешуей, Ruvettus очень жирная рыба, кое-где она пользуется дурной славой, утверждают, будто ее жир действует как сильное слабительное и даже ядовит. Употребление ее в пищу в самом деле приводило к заболеваниям, иногда к смерти. А вот на Коморах она ценится, и ее едят без вреда. Напомню, что у целаканта тоже очень жирное мясо.

К концу декабря 1952 года листовки, привезенные в октябре Хаитом, были по приказу губернатора распространены на всех островах архипелага, так что многие островитяне знали (хотя, возможно, отнеслись к этому с недоверием), что за одну единственную рыбу можно получить огромную сумму - 50 тысяч колониальных франков.

Мне передавали, что даже некоторые чиновники-европейцы читали листовку недоверчиво, а то и с усмешкой. Один ученый, прибывший на Коморы с Мадагаскара, когда ему показали листовку Ханта (он ее мог увидеть еще на Мадагаскаре), отнесся к ней без всякого интереса...

Вечером 20 декабря Ахмед Хуссейн из Домони, деревушки на юго-восточном побережье Анжуана, вышел вместе с другом на лов. Сначала они возле самого берега осмотрели плетеные ловушки из пальмовых листьев и вытащили из них мелких рыбешек, которые служат наживкой. Затем отошли подальше и забросили длинные лесы. По словам Ханта, глубина здесь была около 40 метров*.

*(Впоследствии французы указали значительно большую глубину. Они утверждали, что им удалось установить место поимки целаканта и измерить эхолотом глубину с точностью до метра. Немалое достижение, если учесть, что они могли полагаться лишь на слова островитянина, который должен был по памяти указать, где именно темной ночью, на сносимой течением лодке он взял данную рыбу. Принимая во внимание крутизну подводных склонов, понятно, что отклонение в сторону хотя бы на два-три метра заметно отразится на глубине. Впрочем, несколько метров больше или меньше роли не играет. Главное то, что к месту поимки целаканта вряд ли применимо выражение "недосягаемые глубины".)

Хуссейн поймал большую рыбу, втащил ее в лодку и прикончил сильными ударами по голове - сравнительно милосердный, но весьма трагический с точки зрения науки способ. Так и не удалось установить, поймал ли он что-нибудь еще, но судя по тому, что я узнал о коморянах, одной такой рыбины более чем достаточно, чтобы удовлетворить рыболовецкий азарт любого из них. Во всяком случае, друзья вернулись на берег и легли спать.

Это далеко не назидательная история, ибо предосудительное поведение обернулось добром! Даже в наших широтах, где намного холоднее, я приучил своих сыновей непременно чистить любую пойманную рыбу, прежде чем нести ее домой, как бы ты ни озяб и ни промок и как бы поздно ни было. К счастью, коморяне не придавали значения таким вещам: несмотря на жару, они швырнули рыбу на землю возле дома Хуссейна, не выпотрошив ее и не очистив от чешуи.

Утром Хуссейн понес рыбину на базар для продажи. Ее уже совсем было хотели разрубить на куски, но один островитянин посоветовал не делать этого: дескать, рыба похожа на ту, что изображена на листовке Ханта*.

* (Я узнал потом, что этот островитянин был учителем.)

Если вспомнить, какую активность развивал здесь Хант, то естественно, что листовка связывалась здесь с его именем, хотя и французские власти бесспорно много сделали для ее распространения.

Можно себе представить, какой был переполох... В листовке говорилось: "Не режьте и не чистите ее, а доставьте знающему человеку". К кому же идти, как не к Ханту, чья шхуна, по чудесному совпадению, стояла в этот момент в Мутсамуду, на противоположном конце острова, в 40 километрах от Домони? Правда, это были не простые 40 километров, тропа шла по глубоким зарослям, ущельям и высоким горам.

До сих пор самым удивительным мне представляется то, что коморцы смогли найти в себе энергию, чтобы в тропическую жару тащить сорокакилограммовую рыбину в такую даль да по такой дороге. Так или иначе, они донесли целаканта.

У меня волосы встали дыбом, когда я слушал, как неочищенная рыба пролежала на жаре до утра, а потом целый день путешествовала под палящими лучами солнца. Просто чудо, что она не сгнила задолго до того, как попала к Ханту. Видимо, ее спасли консервирующие свойства жира. По словам Ханта, рыбаки, придя в Мутсамуду, сразу же отыскали его, и он с первого взгляда узнал в ней целаканта. Рыба уже начала разлагаться, а у него ни капли формалина! Хант - к местному врачу, но не застал его. Памятуя инструкцию миссис Смит, он велел матросам разрезать рыбу для засолки. Пока он ходил за солью, они, как это было заведено, разрезали целаканта вдоль спины, не пощадив голову. К счастью, все - почти все - внутренности остались целыми.

Остров Анжуан в Коморском архипелаге, ранее известный как остров Иоанны. Показано место поимки малании и стоянка шхуны Ханта
Остров Анжуан в Коморском архипелаге, ранее известный как остров Иоанны. Показано место поимки малании и стоянка шхуны Ханта

Понимая всю важность находки, Хант тщательно расспросил рыбаков. Знают ли они эту рыбу? Конечно, очень хорошо знают; она попадается на крючок не часто, но достаточно регулярно. Они называли целаканта "комбесса". Свежая комбесса не очень ценится, зато ее охотно едят соленой. Если рыбу сварить, мясо раскисает, становясь похожим на желе; тем не менее ее можно есть и вареную. Чаще всего она попадается в глубоких местах вместе с Ruvettus на живую приманку - кальмара или какую-нибудь рыбу. Комбесса сильно бьется на крючке, и ее трудно добить, иногда ей удается в последний миг сорваться и уйти. После Хант убедился, что чешуя целаканта хорошо знакома островитянам: они используют ее вместо наждака, когда надо зачистить велосипедную камеру для заклеивания. Чаще всего комбесса ловится в период циклонов, иначе говоря, в конце года. Обычно попадаются крупные экземпляры, свыше 30 килограммов, а то и больше; иногда встречается другой тип, поменьше.

Может быть, не все данные были одинаково достоверными, но, во всяком случае, Хант убедился, что островитяне действительно знают целакантов и ловят их регулярно. Когда он передал мне свой разговор с рыбаками, меня озадачило имя "комбесса". Дело в том, что в Восточной Африке "камбеси" называют довольно редкую крупную рыбу-король (Саrаnх). Неискушенному взгляду камбеси могут показаться похожими на целаканта. У них такой же грозный вид и большая пасть с мощными челюстями.

...Итак, нужно было действовать, и притом быстро. Хант на своей шхуне вышел в море и на следующий день, 22 декабря 1952 года, прибыл в Паманзи. Здесь он сразу же дал знать о находке губернатору. Местный врач охотно уступил весь свой формалин, и Хант вспрыснул раствор по всему телу рыбы; я сам убедился, что он сделал это добросовестно. Затем он велел сколотить для рыбы ящик и послал мне телеграмму. Он думал, что я в Грейамстауне, но из ответа понял, что я еще на борту "Даннэттэр Касл", в Дурбане.

Трудно упрекнуть французов, которые поначалу отнеслись скептически к утверждению Ханта, что это исключительно важная рыба. Однако его энтузиазм возымел эффект, и была послана телеграмма в Научно-исследовательский институт Мадагаскара в Тананариве. Увы, во-первых, телеграфисты исказили текст до неузнаваемости, во-вторых, адресата не было на месте. Рождество!

Не один я боролся с трудностями и сомнениями: в Дзаудзи тоже сгущались тучи. Хант отлично понимал, что его активность неизбежно заставит французские власти внимательно отнестись к произошедшему. В конце концов возникла опасность, что они забудут свое первоначальное недоверие и потребуют отдать рыбу им. Положение отвратительное, если учесть, что его торговля зависела от доброжелательства французов и он не мог рисковать вызвать их недовольство. Кто поверит, что найдется человек, способный прибыть за какой-то рыбой из Южной Африки, тем более специальным самолетом, как это им внушал Хант. Все-таки он добился обещания губернатора, что если я прибуду лично, то никто не будет возражать против передачи рыбы мне. Даже когда пришла моя телеграмма, недоверие не прошло совершенно. Окончательно убедил их только гул "Дакоты", который заставил всех жителей Дзаудзи выскочить из домов и, задрав головы, смотреть в небо. Представляю себе, какой сладкой музыкой звучал рев самолетных моторов в ушах Ханта...

...Кажется, я задремал; меня разбудил чей-то громкий голос. Рэлстон, высунувшись из кабины, указывал вперед.

- Видно сушу! - крикнул он и снова скрылся.

Я вскочил и поспешил к ним. Вот оно - побережье Африки. На севере виднелся залив, однако не Мозамбикский. Мы пригляделись. Это был залив Мокамбо, южнее Мозамбика; северный ветер сбил нас с курса. Мы заложили крутой вираж, и вскоре я увидел свой обетованный остров Мозамбик. А за ним - бухта Фернан-Велозу и риф Пинда.

Пинда! Я вам уже кое-что рассказывал о своей жизни там, о пиндских львах. Пинда! Там я чуть не погиб после столкновения с грозной каменной рыбой, но это уже другая история.

Поскольку воздух был прозрачный и освещение хорошее (11.55 дня), я попросил Блова покружить севернее Мозамбика, чтобы можно было сфотографировать весь остров с знаменитым фортом Сан-Себастьян.

В 12.05 мы сели в Лумбо. Начальник аэропорта бежал нам навстречу, и весь его вид говорил о том, как жаждет он узнать новости. С нами рыба, с нами! Он уставился на ящик. Можно на нее взглянуть? Я отрицательно покачал головой, так как в пути решил, что никто не увидит целаканта, пока я не покажу его доктору Малану.

Стояла адская жара, ветер буквально обжигал. Я спросил экипаж, чего они желают. Все дружно проголосовали за ледяное пиво. Позвонил в отель и попросил директора прислать нам пива, "муито, муито депресса" (поскорее), и побольше льда. Он выполнил мою просьбу молниеносно.

Мы не стали долго задерживаться. Теплое прощание, и в 12.55 мы взлетели, подгоняемые норд-вестом. Прогноз погоды сулил облачность и дождь почти на всем пути, однако Блов сказал, что надеется к шести вечера быть в Лоренсу-Маркише и сегодня же ночью поспеть в Дурбан. Обязательство нелегкое, но я полагался на его мастерство. По моим расчетам, жена рано утром прибыла в Порт-Элизабет и теперь уже должна быть дома; я не мог знать, что она попала в аварию.

Этот этап оказался чуть ли не самым тяжелым за весь рейс. Мы поднялись на высоту 5000 метров, под нами простирались сплошные облака. В самолете царил зверский холод. Я лег на пол, в спальный мешок, и попытался уснуть. Но, несмотря на две беспокойные ночи, мой ум продолжал лихорадочно работать. Я анализировал прошлое и пытался сообразить, что надо будет делать дальше. Нельзя было позволить ликованию увлечь меня в небеса: я слишком хорошо знал, как мучительно потом возвращаться на землю, а ведь именно сейчас я вознесся так высоко, как никогда до сих пор не возносился. По сути дела я был единственным во всем ученом мире, кто упорно верил, что целакант будет обнаружен среди рифов Восточной Африки. И если сведения, полученные мною в Дзаудзи, верны, то рыба, которую я с собой везу, не случайный гость, каким был ист-лондонский целакант, а постоянный обитатель тех мест. Поимка новых целакантов теперь лишь вопрос времени. Как же мне не ликовать! Не очень-то приятно было видеть, как от твоих суждений просто отмахиваются. Снова вспомнился Смэтс, такой чуткий к мнению заморских экспертов...

Странно, с каким единодушием ополчились тогда против меня чуть ли не все ученые. Точно заговор какой-то! Британский музей считал, что латимерия - случайный выходец из глубин океана. Датская океанографическая экспедиция искала целаканта в абиссали. А палеонтологи США и других стран? Они тоже сошлись на том, что целакант обитает "в недосягаемых глубинах океана". Все твердили, что пытаться поймать целаканта на крючковую снасть - смехотворно, из этого ничего не выйдет. И вот оказалось, что угнетаемые болезнями коморяне сотни лет именно так ловят целакантов, и никакие ученейшие рассуждения музейных деятелей этого не опровергнут. Более того, на Коморах целаканты входят в обычное меню островитян. Вполне вероятно даже, что предки упомянутых ученых сами ели целаканта, ибо на заре мореплавания многие английские суда, доставлявшие пряности с Востока, регулярно заходили на Иоанну, как тогда называли остров Анжуан. Один английский капитан до того полюбил эти места, что поселился на острове и развел чудесный сад. В Мутсамуду благодаря большой глубине у самого берега буйные ветры не страшны; здесь суда пополняли запасы провизии и пресной воды, а команды успешно расправлялись с начинающейся цингой, уписывая богатые витаминами тропические фрукты. Очень возможно, что в числе закупаемой провизии было филе соленого целаканта.

Размышления о пище вернули меня к действительности. Я встал и раздал летчикам печенье, инжир, сыр. Сам я не мог есть. По-прежнему сушу и море застилала пелена облаков. Несмотря на бессонницу и перевозбуждение, я снова лег и сделал отчаянную попытку задремать. Вдруг - резкая боль, я сел. Еще до вылета из Дурбана меня беспокоили уши, теперь же, после мучительных спазм, правое ухо разболелось невыносимо. Вот уж некстати! Однажды (тогда еще не был изобретен пенициллин) у меня в том же ухе был нарыв, и я его вспоминал с ужасом. Сейчас меня ожидало очень много дел, и болезнь была бы подлинным бедствием. Надо было срочно принять меры. Поэтому я прошел в кабину, рассказал Блову о своей беде и попросил разрешения разжечь примус, чтобы прокипятить шприц: я хотел вспрыснуть себе пенициллин, все необходимые принадлежности хранились в моем сундучке. Блов был крайне озадачен, мне же не хотелось особенно с ним спорить - ведь самолет и наши жизни (а теперь еще и целакант!) были целиком на его ответственности. Вероятно, я все равно не смог бы его уговорить. Словом, от лечения пришлось отказаться.

Это было адское мучение, я не мог ни сидеть, ни лежать. Тогда я прибег к средству, которое часто помогает мне в подобных случаях: надо на чем-нибудь сосредоточить свои мысли так, чтобы сознание перестало регистрировать боль. Я решил использовать оставшееся время и записать то, что произошло за последние дни, пока события свежи в памяти, и особенно все услышанное мной в Дзаудзи. Вскоре я был настолько поглощен усилиями восстановить последовательность отдельных моментов, что забыл об остальном. Очнулся я от голоса Рэлстона.

- Базаруто!

Действительно - облака стали немного реже, и далеко внизу, справа, я увидел заветную точку. Но вот, после мыса Себастьян, опять сгустилась облачность, и наш самолет, недовольно урча, снова закутался в вату.

Я вернулся к своим записям.

Внезапно мои уши почувствовали, что мы заметно снизились. В окошко я различил озера в районе Иньярриме, в стороне между облаками проглядывало море. Мы прошли над дюнами на высоте нескольких сот метров, миновали устье Лимпопо, потом цепочку озер возле Сан-Мартинья, остров Чефина, устье Инкомати... А вот и залив Лоренсу-Маркиш.

В 18.20 самолет приземлился. Вице-консул Филипп ждал в аэропорту; португальские представители засыпали меня приветствиями и вопросами. Больше всего я беспокоился о том, чтобы накормили летчиков. Они подкрепились бутербродами, а также кофе или пивом, кому что нравилось.

Несмотря на свое нетерпение, я все время помнил просьбу бригадира следить за тем, чтобы экипаж самолета не переутомился. День выдался трудный, и как меня ни тянуло домой, я предложил Блову переночевать в Лоренсу-Маркише. Однако родной дом манил их не меньше, чем меня, и они твердо решили сегодня же там быть. Тогда я попросил Филиппа позвонить в Дурбан моему другу доктору Джорджу Кемпбеллу, чтобы тот выслал к самолету надежного фотографа; мне хотелось немедленно проявить драгоценные пленки.

Мы взлетели в 18.45. Шел дождь, смеркалось, казалось, нашему полету не будет конца. Внезапно я обнаружил, что боль в ушах прошла. А вынужденная бездеятельность сняла нервное напряжение. Зато теперь я ощущал невероятную усталость и мечтал лишь о том, чтобы очутиться в тихой комнате на постели со свежими простынями. Мои планы предусматривали ранний подъем на следующий день, и все же я надеялся немного поспать в Дурбане. Я не сомневался, что друзья, извещенные о моем приезде, быстро оставят меня в покое, когда увидят мое утомление. Забавно сейчас вспоминать, как плохо я себе представлял, что меня ждало...

- Огни Дурбана! - возвестил голос Рэлстона.

Осталось совсем немного, и все же мы смогли сесть лишь через полчаса. Самолет кружил и кружил над аэродромом - какая-то упрямая антенна никак не хотела возвращаться на свое место. В конце концов пришлось снять один из листов фюзеляжа, чтобы с ней совладать.

Мы приземлились. Дверь открылась, я первым ступил на трап, и в тот же миг меня ослепили фотовспышки. Но до этого я успел заметить большую толпу людей, которая непрерывно увеличивалась. Откуда столько народу? Моя растерянность и недовольство только усилились, когда Джордж Мур из радио ЮАС схватил меня за локоть, сунул мне под нос микрофон с длинным проволочным хвостом и обрушил на меня град вопросов. Звуки, которые я издавал, напоминали скорее лягушачье кваканье, нежели человеческую речь. Во всяком случае, мой сын, который дома, в Грейамстауне, слушал радиоинтервью, сказал маме:

- Мама, это же не папа!

На что она, жадно прильнув к приемнику, кратко и выразительно ответила:

- Молчи!

Беспокойная, взбудораженная толпа увлекла меня к зданию аэропорта. Мне страшно хотелось пить, я попросил кофе. Таможенный офицер сунул мне формуляр, дал ручку и велел расписаться. Дежурный офицер передал, что главнокомандующий ждет у телефона - не подойду ли я? Я доложил о завершении рейса и выслушал поздравления. Он спросил, отпускаю ли я самолет или хочу долететь до Грейамстауна? Я поделился своими планами: нельзя ли завтра доставить меня в Кейптаун, чтобы я мог показать рыбу доктору Малану? Не может ли главнокомандующий возможно скорее известить соответствующие власти о моем намерении? Он обещал все сделать. После этого я сообщил Блову, что мы завтра, вероятно, полетим в Кейптаун, объяснил почему. Блов - он к этому времени совершенно покорился своей судьбе - предупредил экипаж. Несколько позже меня соединили по телефону с женой. Я кратко рассказал ей о рейсе и о своих планах.

Мой кофе остыл, принесли еще, но едва я промочил пересохшую глотку, как Джордж Мур вернул меня к жестокой действительности, сказав, что я должен сказать в микрофон еще несколько слов - весь ЮАС ждет! Лишь значительно позже я узнал, что ради этой передачи в тот вечер перестроили всю программу.

О ужас! 21.00, мы условились вылететь в 3.30 ночи, и я так устал, что едва в состоянии вымолвить слово. Уныло поглядев на Мура, я спросил:

- И что же я должен говорить?

- Что угодно. Хотя бы несколько слов.

Я задумался. Если слушатели ждали моего выступления, неудобно ограничиваться несколькими словами; им хочется знать, в чем дело, а такую историю при всем желании не изложишь в двух-трех словах! Тут я вспомнил про свои записки и сказал о них Муру, но заодно предупредил, что рассказ займет не меньше двадцати минут. Представьте себе мое разочарование, когда он, вместо того чтобы ответить, что это слишком много, воскликнул:

- Отлично, профессор! Говорите сколько хотите!

И по его тону было ясно, что он совершенно искренен.

Мои бумаги лежали в самолете. Один из членов экипажа пошел их искать, а я тем временем выпил еще горячего кофе и попытался подготовить свое сознание к предстоящему испытанию. Теперь важно не устроить мешанину; мои записки представляли собой очень грубый набросок. Но вот бумаги вручены мне, и я стал их разбирать. Кругом толпились набившиеся в комнату люди. Впрочем, я их едва различал, усталость застилала взор темным облаком.

Я заговорил - вернее, закаркал - в микрофон, с трудом подчиняя себе голосовые связки. И тут случилось чудо: я забыл об окружающем и перенесся в прошлое, заново переживая все - мои тревоги, неуверенность, адское напряжение. И все это было так отчетливо, что когда я говорил о своих слезах при первом свидании с целакантом на шхуне Ханта, то обнаружил, что опять плачу. Потом мне совершенно изменил голос. Я жестом попросил еще кофе и продолжал рассказ. К концу я чувствовал себя подобно воздушному шару, из которого выпустили воздух, и бессильно поник головой. Черный туман, яркие вспышки... Мур привел меня в себя, спросив, думал ли я уже о том, какое наименование дать новой рыбе. Да, ответил я, в честь доктора Малана и в честь места поимки - острова Анжуан - я предварительно окрестил ее Malania anjouanae. Минутная пауза сменилась взрывом аплодисментов. Кто-то схватил мои бумаги, говоря:

- Разрешите взглянуть на эти записки.

Я слишком устал, чтобы следить за реакцией окружающих. Кажется, все кончено, уж теперь-то меня оставят в покое? Или мне до конца жизни не отделаться от ощущения предельной усталости? А безжалостный Мур снова сует мне свой микрофон:

- А теперь прошу вас, профессор, несколько слов на африкаанс. Пожалуйста, не огорчайте наших слушателей африкандеров.

В полузабытьи я сделал над собой усилие и услышал словно издалека чей-то чужой голос, который излагал случившееся на африкаанс. Слова текли независимо от моей воли. Я до сих пор не решаюсь попросить, чтобы мне дали прослушать эту часть моего выступления.

предыдущая главасодержаниеследующая глава



Пользовательского поиска


Диски от INNOBI.RU

© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, статьи, оформление, разработка ПО 2001-2017
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://aqualib.ru/ "AquaLib.ru: 'Подводные обитатели' - библиотека по гидробиологии"