предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава 5. Свет и тени

Хотя я знал, что открытие произведет сенсацию во всем мире, мне не хотелось сообщать о нем в газеты. Я надеялся сперва поместить отчет в научном журнале. Все ученые, с которыми я сталкивался в бытность студентом, презрительно относились к газетам и осуждали тех, кто, как им казалось, искал или приветствовал рекламу. Я свыкся с довольно странным мнением, что "не пристало" ученому давать газетам сведения о научных открытиях, хотя, по чести говоря, это просто-напросто снобизм, присущий преимущественно тем, у кого нет надежд стать подлинными, зрелыми учеными.

Большинство молодых исследователей терзаются этой проблемой; а ведь чтобы ее решить, достаточно вспомнить, что научные исследования оплачивают рядовые люди и они вправе знать о результатах этих исследований. Лишь меньшая часть человечества может заниматься наукой, и не надо сомневаться в том, что все ею интересуются и с увлечением следят за новыми ее достижениями. Еще одно проявление интеллектуального снобизма - утверждение, будто современная наука недоступна разуму простого человека. Все зависит от изложения. Исключая разве что высшую математику, нет ни одной области науки, о которой простой читатель не мог бы получить общего представления, если объяснение будет достаточно популярным.

Так или иначе, в вопросе о печати мне пришлось уступить. Когда правление Ист-Лондонского музея услышало от мисс Латимер всю историю, попечителям сразу захотелось использовать этот факт в интересах музея. Сенсационная весть о столь выдающемся открытии была бы крайне выгодной любому учреждению, и тут я просто не мог спорить. По просьбе правления я согласился принять репортера и дать ему информацию.

Важное открытие произвело на репортера большое впечатление. Он не только задал много вопросов, но приходил ко мне вновь и вновь, пока мы оба не согласились, что статья правильно освещает все события. Затем он попросил разрешения сфотографировать рыбу. Я решительно отказал, чем поверг репортера в смятение. Он уверял, что без фотографии ценность статьи намного снизится, я же возразил, что он и без того будет автором материала, который обойдет весь мир. А основания для отказа у меня были серьезные.

Если вы считаете, что открыли новый для науки организм (а ошибиться тут очень легко), то ему надлежит дать наименование. Мало того, необходимо либо описать достаточно характерные признаки, чтобы экземпляр можно было опознать, либо присовокупить хорошую иллюстрацию, а лучше всего и то, и другое. Если, как это часто случается, два человека одновременно опишут новый организм, приоритет принадлежит тому, чье сообщение будет опубликовано первым, и впредь организм всегда будет носить данное им наименование с указанием фамилии описавшего. Так, целакант называется Latimeria chalumnae J. L. В. Smith. Однако и в науке бывают случаи "пиратства", и если вы неосторожно опубликуете снимок какой-нибудь биологической редкости без наименования, то рискуете, что вас кто-нибудь опередит. Напечатай я в газете фото "безымянного" целаканта, и он мог бы навсегда войти в науку, скажем, как Neoundina moderna J. О. L. Roger.

Поэтому, когда меня вынудили согласиться на публикацию в печати, я твердо решил: сообщу любые подробности, но снимков, насколько это зависит от меня, газеты не получат. Мне хотелось сделать все должным образом. Первое изображение целаканта вместе с кратким описанием я предназначал для научного журнала (в данном случае им оказался лондонский "Нейчер"). Мисс Латимер заверила меня, что никому не разрешала фотографировать экземпляр и никто не мог сделать это без ее ведома. Вряд ли, сказала она, кому-либо пришло в голову охотиться за фотоснимками рыбы - ведь никто не подозревал, какое это удивительное создание.

...Мой репортер был очень настойчивым человеком. Потерпев неудачу со мной, он атаковал мисс Латимер. Она оказалась покладистее и предложила компромиссное решение. С большой неохотой я пошел на то, чтобы он сделал снимки, при условии, что фотографии будут напечатаны только в "Ист-Лондон Дейли Диспатч". Репортер дал такое обещание в присутствии мисс Латимер, моей жены и меня самого. После этого чучело вынесли из помещения, и он сделал несколько снимков. Я просил его показать мне все негативы, однако получилось так, что я их не увидел, и не знаю, как они вышли.

Так или иначе, две отличные фотографии были напечатаны в "Дейли Диспатч" 20 февраля 1939 года как единственные в мире.

А через несколько дней после того, как я вернулся в Грейамстаун, мне позвонили из одной дурбанской газеты и сказали, что некий житель Ист-Лондона предложил им фотографию целаканта. Я был немало озадачен и тотчас написал мисс Латимер.

Следующим сюрпризом был звонок от одного друга из Англии, который сказал, что я иду на большой риск, позволяя публиковать снимки рыбы без наименования. Оказалось, что фотографии поступили во многие английские газеты, большинство которых посчитало их мистификацией. Из Лондона пришла телеграмма: меня торопили "окрестить" целаканта. Как уже говорилось, я давно избрал наименование - Latimeria chalumnae - и об этом теперь сообщил для печати. Происшествие с фотографиями сильно меня обеспокоило, но я был слишком занят, чтобы расследовать, как все получилось. А несколько лет спустя я прочитал в одной газете, что энергичный репортер заслужил похвалу за расторопность, с какой раздобыл сенсационные уникальные снимки; он заработал на них немалую сумму и все еще получает гонорар. Газета не жалела красок: получалось, что прозорливый репортер догадался сфотографировать целаканта, когда того только доставили на берег!

Учитывая все обстоятельства, спешить с сообщением об открытии не следовало. К тому же, как я уже сказал, возникали дополнительные вопросы; мы беседовали с репортером не один раз, и я настоял на том, чтобы он показал мне окончательный вариант. Поэтому полный отчет появился в южноафриканской печати только 20 февраля. В Ист-Лондоне, кроме того, объявили, что в этот и следующий день желающие могут увидеть рыбу в музее. Мы пришли с утра пораньше, и вскоре потянулись толпы любопытных. Чучело было огорожено так, чтобы его никто не трогал. По моей просьбе редкий экземпляр тщательно охраняли. Я предупредил мисс Латимер и Брюс-Бейса, что ученые будут запрашивать сведения о деталях строения рыбы, и хотя мягкие ткани и скелет утрачены, все-таки желательно возможно скорее изучить целаканта. Они рекомендовали правлению, чтобы чучело переслали мне для исследования в Грейамстаун; правление согласилось.

20 февраля 1939 года мы вернулись в Грейамстаун, Возвращение было не особенно торжественным. В тот день грейамстаунская газета поместила заметку об открытии целаканта, уделив этому событию меньше места, чем отчету о спортивном дне одной из школ города. Позже мне объяснили, что, когда поступило сообщение телеграфного агентства, редактор обратился за консультацией к одному местному зоологу, и тот посоветовал быть осторожным. История показалась им чересчур сенсационной.

Друзья засыпали нас вопросами, но большинство знакомых отнеслись к нам недоверчиво. Как ни странно, и я продолжал тревожиться. Хотя мой разум был вполне удовлетворен неопровержимыми свидетельствами, которые я видел собственными глазами, хотя я был убежден, что это целакант, все же случившееся казалось слишком невероятным, фантастичным. Целакант, живой целакант! По ночам меня преследовали кошмары. Мне снилось, что я нашел целаканта, и я во сне мучился от сознания того, что это невозможно. Утром я усиленно думал о странном сне, пока меня вдруг не осеняло, что я и в самом деле нашел целаканта, на яву. В последующие годы эти сны повторялись сотни раз. Иногда получался сплошной ералаш: я видел во сне, что открытие мне только приснилось, и, проснувшись, никак не мог разобрать, что к чему.

22 февраля Ист-Лондонский музей отправил мне поездом, под полицейской охраной, чучело целаканта; 23 февраля рыба прибыла в Грейамстаун. Ее доставили ко мне в дом и поместили в особой комнате. У целаканта своеобразный и очень сильный запах, который в последующие недели преследовал нас днем и ночью. С первого дня вся семья получила строгие инструкции и пребывала в состоянии боевой готовности.

Мы ни на минуту не оставляли дом без присмотра; все знали, что в случае пожара первым делом надо спасать рыбу. День проходил в постоянной тревоге за сохранность целаканта, ночи тоже.

Посылая мне рыбу, правление Ист-Лондонского музея поставило условием, чтобы ее не показывали публично в Грейамстауне. Это вызвало некоторое недовольство, потому что многие учреждения хотели бы на время заполучить редкий экспонат. В течение первых двух недель после нашего возвращения отклики из внешнего мира еще не достигли Грейамстауна, и местная печать мало писала о целаканте. Зато другие газеты печатали фантастические версии: например, что рыба (вы помните ее вес - 57,5 килограмма) выделила 50 литров жиру.

В эти дни случалось много курьезных происшествий. Коллеги просили показать им рыбу и приходили ко мне в дом. Один гость, англичанин, осмотрев целаканта, сказал:

- Неужели вы думаете, что люди поверят в столь необычайное событие только на основании ваших слов? Вам придется послать рыбу в Британский музей, чтобы там дали более солидное заключение!

Он удивился, когда я сказал в ответ, что вряд ли в Британском музее больше моего знают о целакантах, а я совершенно убежден: это целакант. И я добавил, что через неделю-две буду знать подробности строения целаканта лучше, чем кто-либо на свете.

В колледже ко мне в кабинет зашел мой старый знакомый, ученый, занимающий официальную должность. Он положил руки мне на плечи и озабоченно сказал:

- Доктор, что вы наделали? Просто ужасно видеть, как вы губите свою научную репутацию...

Я спросил, в чем дело.

- Зачем вы назвали рыбу целакантом?

Я ответил, что это и есть целакант.

Он сокрушенно потряс головой.

- Ничего подобного. Я только что говорил с Иксом (он назвал одного ученого), и он назвал вас сумасшедшим. Сказал, что это всего-навсего морской судак с регенерированным после повреждения хвостом.

Отовсюду, в том числе из-за рубежа, посыпались письма и телеграммы. Ученые нетерпеливо требовали информации. Это было подлинное столпотворение.

Позвонил из другого города редактор крупной газеты.

- Доктор Смит, вы совершенно уверены, что это целакант?

- Нет!?

- Нет? Как же вы могли сказать?..

- Я этого не говорил. Я сказал и говорю, что насколько я, исходя из моих знаний, опытов и наблюдений, могу судить, это настоящий целакант.

- В чем же разница?

- Если вы мне покажете цветок и скажете: "Он синий", я, будучи ученым, даже если увижу, что он синий, отвечу: "Я бы сказал, что он синий", а не: "Да, он синий".

Редактор что-то растерянно пробурчал, интервью окончилось.

Возможно потому, что я сам долго сомневался, меня потрясло то обстоятельство, что зарубежные ученые отнеслись к сообщению с полным доверием. Один видный американский ученый написал мне, что поздно вечером ему позвонил редактор известной газеты: из Южной Африки сообщили о поимке живого целаканта. Редактор считал, что это миф. Ученый спросил, кто назвал рыбу целакантом. Некто Смит.

- Дж. Л. Б. Смит?

- Да.

- В таком случае думаю, что вы можете спокойно печатать это сообщение.

Изучив предварительно основные черты внешнего строения, я составил схематическое описание целаканта и вместе с фотографией послал в лондонский "Нэйчер", который поместил мое сообщение в номере от 18 марта 1939 года. Если у кого и оставались сомнения, то статья их разрушила и похоронила. Больше никто не сомневался, даже в моей собственной стране.

Я послал образец чешуи в США одному своему другу, ученому. В ответном благодарственном письме он писал, что получил чешую во время какого-то торжественного ученого заседания. Поднялся такой переполох, что заседание чуть не сорвалось.

После опубликования в газетах ко мне письменно, по телефону и лично стали обращаться с самыми неожиданными вопросами. Одна женщина писала, что вычитала из газет о моем интересе к старине, а у нее есть скрипка, которая хранится в семье больше ста лет, - могу ли я определить ценность скрипки, если она ее пришлет? Другие предлагали всевозможных (поддельных) морских уродов, редкие раковины и так далее. А один человек, ссылаясь на древнюю "пиратскую" карту, уговаривал меня войти в долю экспедиции за сокровищем в центре Дурбана. И отовсюду поступали сведения о новых рыбах - разумеется, доисторических! В самую напряженную пору меня среди ночи разбудил телефонный звонок из Книсны: один рыбак поймал удивительное животное, одноглазое, с обезьяньим лицом и короткими ногами. Могу ли я немедленно приехать посмотреть? Да-да, сейчас же. Задав несколько вопросов, я высказал предположение, что это "Джекоб" - довольно любопытная рыба, напоминающая акулу. Я не поехал в Книсну; позже, когда рыбу прислали мне, оказалось, что я был прав.

Как раз в это время журналисты "налепили" на целаканта ярлык "недостающее звено", что повлекло за собой немало недоразумений. Архирелигиозные люди резко корили меня за пренебрежение Библией: как я могу говорить несуразицу о каких-то миллионах лет? И разве я не знаю, что эволюционная теория - суть безбожие, богохульная выдумка дьявола, навязанная им неустойчивым душам, чтобы они совращали других с пути истинного? Со всех концов света шли такие письма...

Между тем ученый мир нетерпеливо ждал от меня подробного описания всего, что сохранилось от рыбы, и очень важно было сделать исчерпывающие и точные иллюстрации. Мои учебные и административные обязанности на химическом факультете почти не позволяли мне заниматься целакантом в рабочее время. Учитывая всемирный интерес к моим исследованиям, я мог бы добиться льгот для ускорения работы, но упрямство (быть может, глупое) не позволило мне об этом просить. А так как начальство само не догадывалось пойти мне навстречу, то я с ожесточением продолжал выполнять свою норму учебных часов. Ученые, которые навещали меня или писали мне, выражали свое удивление. Я никак не реагировал, хотя мне и в самом деле приходилось очень трудно.

Ежедневно я вставал в три часа утра и до шести занимался рыбой. Потом ставил все на место и совершал семикилометровую прогулку в окрестностях города. Вернувшись, приводил в порядок записки; в 8.30, выходя из дому в колледж, отдавал их жене для перепечатки. В перерыв я приходил домой, просматривал материал и возвращал жене для окончательной переписки. В пять-полшестого кончался рабочий день в колледже, и я снова, часов до 10 вечера, занимался целакантом. В будни я спал не больше четырех часов в сутки, зато отсыпался по воскресеньям. Моя жизнь всегда была беспокойной, но на сей раз мне пришлось хуже, чем когда-либо. Все другие дела отошли на второй план. Мы ели, не отрываясь от рукописи, говорили и думали только о целаканте, днем и ночью видели только его. Забыть о нем было просто невозможно, хотя бы из-за запаха. Жена несла такое же бремя, как я, хотя и ждала через три месяца ребенка.

Я не испытывал никаких угрызений совести из-за того, что вел исследования один: у меня было на это право и необходимые знания. И тем не менее я работал над препаратом со смешанным чувством. Великое событие - первым из людей видеть детали черепа современного целаканта, однако утрата всех мягких тканей омрачала мое настроение. Я старался об этом не думать. Беда не была непоправимой, она только усиливала мою решимость найти новые, целые экземпляры. Должны же быть где-то еще целаканты! В глубине моего сознания уже родилась мысль, которая затем заслонила в моей жизни все остальное, - найти родину моего целаканта.

Работа продвигалась медленно. Строение черепа было исключительно важным вопросом, и я решил вскрыть чучело. Это делалось чрезвычайно осторожно, чтобы не сместить ни малейшего клочка кожи, ни единой косточки. К этому времени я получил все новейшие исследования о целакантах и родственных им рыбах. Сколь увлекательно было выделить маленькую косточку и потом, пролистав фото и рисунки, обнаружить такую же или эквивалентную ей в окаменелости, возраст которой исчислялся сотнями миллионов лет! Нередко я наблюдал полное совпадение. Поистине поразительная черта - эта "неизменяемость" целакантов!

Некоторые кости, лежащие под самой кожей, оказались очень хрупкими; ученые полагают, что именно в этих костях развились сенсорные каналы. Эти каналы заполнены слизистым веществом и служат органами осязания, которые способны, вероятно, реагировать на малейшие изменения давления воды, предупреждая рыбу о приближении препятствий или другой рыбы.

Исследуя голову целаканта, я отчетливо видел, что некоторые кости не что иное, как видоизмененная чешуя, и что зубы развились из бугорков на чешуе.

Современные двоякодышащие рыбы обладают "внутренними" ноздрями, которые открываются внутрь, в небо. Некоторые ученые утверждали, что такие же ноздри были у рипидистий; больше того, они умудрились убедить себя в том, что анализ окаменелостей целакантов тоже указывает на наличие таких ноздрей. Но, хотя так считали все ученые, имевшие дело с окаменелостями, я в латимерии не нашел ничего похожего. А поскольку строение костей известного нам целаканта и его древних предков почти совпадало, то, видимо, и у них не было ноздрей. Это мое открытие не всеми было встречено с восторгом.

Сугубо научное рассмотрение особенностей строения целаканта здесь не к месту. Тем, кого это интересует, я предлагаю ознакомиться со всеми подробностями в моей монографии о латимерии. Достаточно сказать, что я обнаружил детали, которых не могли найти в окаменелостях: в частности, загадочную центральную полость в хряще лобной части. Эта полость соединяется с отверстиями, которые у обычной рыбы служили бы ноздрями, у целаканта же играли какую-то иную роль. Мы и по сей час не знаем, как возникла эта полость и для чего служила. Ничего похожего не найдено у других рыб. Препаратор, очищая кожу сзади головы, случайно оставил удивительную цепочку маленьких сенсорных косточек. Это была очень приятная награда за трудную, скрупулезную работу. С каким волнением держал я в руке чудесную находку! Только подумайте: точно такие же хрупкие косточки были у целакантов и сотни миллионов лет назад!

Многие видные ученые очень интересовались ходом исследования, поэтому я регулярно рассылал краткие резюме о том, что сделал и обнаружил. Ученые с благодарностью принимали мои резюме, но представители разных школ и течений предлагали мне каждый свою номенклатуру для обозначения многочисленных костей черепа. Не будучи сторонником ни одной из этих школ, я обозначал кости номерами, которые говорили мне гораздо больше, чем любые символические наименования.

В эти дни происходило много любопытного. Хранитель одного музея в Австралии прислал мне письмо, сообщая, что ему показывали несколько чешуй целаканта. Мы пробовали выяснить, откуда они взялись, но загадка так и осталась неразгаданной. Аналогичное сообщение поступило от одного ученого в Иоганнесбурге. Между тем - насколько мы могли судить - с той минуты, как экземпляр попал к мисс Латимер, никто посторонний не мог подойти близко к целаканту, не говоря уже о том, чтобы отщипнуть от него "сувениры". Эту опасность я предусмотрел особо. Пытались "объяснить" появление этих чешуй тем, что их подобрали на истлондонской пристани после того, как мисс Латимер увезла рыбу. Но в это трудно поверить. Ведь тогда никто не подозревал, что это за рыба, а чтобы кто-нибудь в Ист-Лондоне просто так собирал на пристани рыбью чешую - это совершенно немыслимо!

Тем временем до Южно-Африканского Союза донеслось эхо зарубежных откликов. "Илэстрейтед Лондон Ньюс" поместила огромную фотографию целаканта и статью доктора Э. Уайта из Британского музея, которая звучала не особенно лестно для "провинциальных" ученых вроде меня. Автор предполагал, что целакант поднялся из больших глубин. Одновременно я получил письмо с протестом против наименования Latimeria - о мисс Латимер в письме отзывались весьма саркастически. Признаюсь, что я в своем ответе реагировал очень резко. Кроме того, я поместил в "Нэйчер" (6 мая 1939 года) следующую заметку:

"Мало кто за рубежом представляет себе наши условия. В приморской части страны только Южноафриканский музей в Кейптауне располагает штатом научных сотрудников, в том числе ихтиологом. Остальные шесть маленьких музеев этой полосы влачат очень скромное существование. Обычно в них есть лишь директор или куратор, который, понятно, не может быть специалистом во всех областях естественных наук. В море нередко встречаются рыбы, которые неспециалисту покажутся такими же, если не более удивительными, чем целакант. Только энергия и решимость мисс Латимер помогли сохранить данный экземпляр, и у работников науки есть все основания быть ей благодарными. Родовое наименование Latimeria и есть моя благодарность".

Я продолжал выполнять нелегкую задачу, совмещая полную педагогическую нагрузку с детальным изучением целаканта. 19 апреля я писал мисс Латимер:

"Работы - непочатый край. Солидное исследование потребовало бы месяцев шесть. Одних негативов надо сделать более 50 штук; раньше июня не управлюсь... Надеюсь, что в конце мая смогу вернуть Вам рыбу".

А 24 апреля от Ист-Лондонского музея пришла телеграмма:

                       Правление настаивает немедленном 
                              возвращении рыбы 
                               Письмо следует"

Какой удар! Моя работа далеко не закончена... Я был в отчаянии. В письме мисс Латимер объясняла, что весть о сенсации, которую открытие произвело за границей, дошла до Ист-Лондона, и теперь там требуют, чтобы целакант снова был экспонирован. Многие издалека приезжают посмотреть его, и в музей сыплются жалобы, в том числе от влиятельных лиц. Их не успокаивает разъяснение, что рыбу исследуют ученые. Они хотят ее видеть.

До чего же примитивен этот инстинкт: таращить глаза на необычное! И однако же он в какой-то мере оправдан.

Я позвонил мисс Латимер, и мы нашли решение: я верну целаканта 2 мая 1939 года. Если до сих пор я работал интенсивно, то оставшиеся дни превратились в безумный кошмар. В конечном счете, мне удалось выполнить большую часть своей программы, но не все. Я до того устал от долгого напряжения, что чуть ли не с облегчением вручил целаканта на попечение полицейского эскорта. Рыба благополучно прибыла на место, и в музей повалили толпы нетерпеливых посетителей.

В ЮАС возрождение интереса к целаканту повлекло за собой ряд последствий. Открытие с самого начала произвело большое впечатление в Южной Африке, но за границей его восприняли как подлинную сенсацию. До нас все время доносилось эхо зарубежных откликов, и люди, связанные с Ист-Лондонским музеем, смекнули, что, помимо бесспорного научного интереса, целакант может стать предметом выгодной сделки. Музей беден, так чем хранить ценный экземпляр у себя, не лучше ли его продать и на вырученные деньги расширить экспозицию? А тут еще выступило несколько сторонников традиционной политики, которую можно выразить формулой: "Послать в Британский музей", и Брюс-Бейс решил действовать. В начале июня он вручил мисс Латимер для перепечатки (она ведь была куратором, секретарем, казначеем и т. д., и т. п.) проект письма, который она прочла с удивлением и огорчением: председатель правления предлагал целаканта Британскому музею естественной истории. Мисс Латимер перечитала письмо несколько раз и решила ни за что его не переписывать, а если письмо все равно будет отправлено - уйти из музея. Она тотчас сообщила о письме и о своем решении членам правления. Через несколько дней Брюс-Бейс справился, готово ли письмо. Мисс Латимер ответила, что не перепечатала его и никогда этого не сделает. Она произнесла целую речь, решительно высказав свое отношение к этой затее. Мисс Латимер ожидала возражений, даже строгой отповеди, но сей влиятельный почтенный человек был так потрясен ее пылом, что заявил, довольно мягко, о своем согласии отказаться от этого плана. Победа была столь неожиданна, что мисс Латимер просто опешила.

Правда, дело на этом не кончилось. В июле этот вопрос возник снова, и меня просили приехать в Ист-Лондон помочь правлению решить его. Я приехал и объяснил, что этот экземпляр значит для Ист-Лондонского музея неизмеримо больше любых денег, потому что целакант всегда будет вызывать интерес во всем мире.

Последующие события подтвердили мои слова: целакант и в самом деле положил начало славе Ист-Лондонского музея.

После отправки рыбы из Грейамстауна нам не пришлось бездельничать. Предстояла огромная работа - завершить рукопись монографии (получилась целая книга) с многочисленными фотографиями и подробными рисунками. На это ушло немало времени, и рукопись была готова в конце июня 1939 года. Только теперь жена смогла уделить время сугубо земному занятию: подготовить приданое для ребенка, который появился на свет через пять дней. Если бы мы замешкались с рукописью, нашему сыну грозила бы опасность довольно долго пребывать в чем мать родила!

...Вот что вызвал своим появлением первый целакант! Беспокойство, неприятности, упорный труд. Впрочем, это неизбежные спутники любого достижения... Подобные крупные события всегда упираются в роковой барьер мелочей. И лишь после того, как улеглись первые волны и я смог взглянуть на все как бы со стороны, происшедшее чудо предстало моему взору в ослепительном ореоле. Поистине величайшая радость - первому копаться в ожившей окаменелости.

Впрочем, теперь это было позади. Меня уже ждали новые задачи: найти еще экземпляры, отыскать родину этих поразительных рыб. Далекое прошлое неожиданно вышло из моря у самого нашего порога, но здесь ли оно родилось? С самого начала я в этом сомневался, но мало сомневаться, надо знать точно. На все рыболовецкие суда Южной Африки были разосланы фотографии целаканта с обещанием вознаграждения за новые экземпляры, и я каждый день ждал новостей. Попробовал заговорить с руководством колледжа о возможности организовать экспедицию, однако в тот момент мое предложение не встретило поддержки, а сгущающиеся тучи войны и начало грозы в сентябре 1939 года вообще положили конец мечтам об экспедиции. Кому какое дело до целакантов, когда падают бомбы? Гораздо важнее было разгромить фашизм.

предыдущая главасодержаниеследующая глава



Пользовательского поиска


Диски от INNOBI.RU

© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, статьи, оформление, разработка ПО 2001-2017
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://aqualib.ru/ "AquaLib.ru: 'Подводные обитатели' - библиотека по гидробиологии"