предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава 4. Удивительнее, чем вымысел

На берегу Книснинской лагуны, в нескольких километрах от моря, у нас есть дом с лабораторией. Здесь я не только занимаюсь рыбной ловлей, но регулярно провожу исследования чрезвычайно богатой и разнообразной ихтиофауны обширного эстуария. Это исключительно интересный водоем, обладающий многими уникальными чертами.

В декабре 1938 года мы уехали из Грейамстауна в Книсну. Я прихварывал; к новому году мое здоровье все еще не наладилось.

Днем 3 января 1939 года один из наших друзей привез нам из города большую пачку почты, преимущественно рождественские и новогодние поздравления. Мы разобрали почту и сели читать каждый свои письма. Среди моих писем, посвященных, как всегда, преимущественно экзаменам и рыбам, оказалось и письмо со штампом Ист-Лондонского музея - я сразу узнал почерк мисс Латимер. Первая страничка носила характер обычной просьбы помочь с определением. Я перевернул листок и увидел рисунок. Странно... Непохоже ни на одну рыбу наших морей... Вообще ни на одну известную мне рыбу.

Скорее, нечто вроде ящерицы. Вдруг у меня в мозгу будто взорвалась бомба: из-за письма и наброска, как на экране, возникло видение обитателей древних морей, рыб, которые давно не существуют, которые жили в отдаленном прошлом и известны нам лишь по ископаемым остаткам, окаменелостям. "Не сходи с ума!" - строго приказал я себе. Однако чувства спорили со здравым смыслом; я не сводил глаз с зарисовки, пытаясь увидеть больше того, что в ней было на самом деле. Ураган нахлынувших мыслей и чувств заслонил от меня все остальное. Внезапно кто-то произнес мое имя, далеко-далеко, потом снова, уже ближе и громче, настойчивее... Это была моя жена. Она тревожно глядела на меня через стол, и так же тревожно смотрела ее мать, сидевшая рядом с ней.

С удивлением я обнаружил, что стою. Жена рассказывала после, что, погруженная в чтение своего письма, она вдруг ощутила беспокойство, подняла глаза и увидела: я стою с листком бумаги и в оцепенении гляжу на него. Свет падал из-за моей спины, и сквозь тонкую бумагу просвечивало изображение рыбы.

- Бога ради, что случилось? - спросила она.

Я очнулся, еще раз посмотрел на письмо и набросок и медленно произнес:

- Это от мисс Латимер. Если только я не спятил, она обнаружила нечто из ряда вон выходящее. Не сочтите меня помешанным, но очень похоже, что это древняя рыба, которую все считают вымершей много миллионов лет назад!

Жена вспоминает, как она подумала: уж не хватил ли меня солнечный удар. Я ведь всегда так тщательно взвешивал свои слова, а тут вдруг такое заявление! Я передал ей письмо. Обе женщины прочли первую страницу и стали рассматривать набросок. Тем временем я, отложив все прочие письма, пытался осмыслить, что же это будет, если мое предположение окажется правильным.

Рыбы далекого прошлого всегда занимали мое воображение, и вот я перебираю их в уме - на что похожа эта? Зарисовка мисс Латимер была довольно небрежной и, вероятно, не очень точно соответствовала оригиналу. Она, конечно, что-то исказила, но ведь не выдумала же она этот хвост, эту чешую, эти полуплавники-полулапы! И в то же время моя догадка казалась до такой степени невероятной, что здравый смысл настойчиво призывал меня выкинуть ее из головы.

Мне даже страшно стало. Страшно при мысли о том, что будет, если моя догадка окажется верной; и в то же время я слишком хорошо представлял себя, в каком положении окажусь, если определю одно, а окажется совсем другое. По одному лишь наброску еще нельзя выносить окончательного суждения, нужно видеть оригинал. А значит - отправиться в Ист-Лондон. Но в тот момент это меня никак не устраивало. Я был назначен экзаменатором в университете и просил слать мне все материалы в Книсну. Мой долг - закончить эту работу в определенный срок; если я уеду сейчас, то, почти наверное, не выполню своих обязательств. Правда, есть альтернатива: находку пришлют мне... В тот момент я до того растерялся, что не думал ни о размерах рыбы - полтора метра, ни о дате поимки; все мои мысли были заняты ее опознанием. Неужели сбылось странное предчувствие, которое всегда мной владело?

Я почему-то всегда был убежден, что мне предначертано открыть какое-нибудь совершенно необычное животное. Какое именно, я не представлял себе, но постепенно утвердился в мысли, что это будет морской змей или что-нибудь в этом роде. Я так свыкся с этой идеей, что она в какой-то мере подготовила мое сознание к той фантастической возможности, которая теперь вдруг возникла. И несмотря на все возражения моего здравого смысла, я упорно в очень приблизительном рисунке, сделанном к тому же не ихтиологом, старался найти тот ответ, которого мне так хотелось.

Снова заговорила жена. Мы обвенчались всего девять месяцев назад, я был намного старше ее, и она постоянно открывала что-то новое для себя в моем прошлом.

- Я не знала, что ты занимался ископаемыми рыбами, - сказала она.

Я рассказал ей о своих "вылазках" в эту область.

- Почему ты думаешь, что эта одна из тех рыб? - продолжала она.

- Прежде всего - хвост. Насколько я знаю, на свете не осталось ни одной рыбы с таким хвостом. Он типичен главным образом для ранних представителей группы, известной под названием кистеперых. А чешуя, плавники, костные пластины головы? Все указывает на то же!

Жена и ее мать внимательно рассматривали набросок, отмечая указанные мною детали. Затем жена снова обратилась к первой странице и вдруг воскликнула:

- А ты обратил внимание, когда написано письмо?

Она подала его мне.

Боже мой, 23 декабря! А сегодня 3 января, прошло одиннадцать дней!

Вот письмо:

                                                       "Ист-Лондон, Южная Африка. 
                                                            23 декабря 1938 года.
Уважаемый доктор Смит!

Вчера мне пришлось ознакомиться с совершенно необычной рыбой. Мне сообщил о ней капитан рыболовного траулера, я немедленно отправилась на судно и, осмотрев ее, поспешила доставить нашему препаратору. Однако сначала я сделала очень приблизительную зарисовку. Надеюсь, Вы сможете помочь мне определить эту рыбу.

Она покрыта мощной чешуей, настоящей броней, плавники напоминают конечности и покрыты чешуей до самой оторочки из кожных лучей. Каждый луч колючего спинного плавника покрыт маленькими белыми шипами. Смотрите набросок красными чернилами.

Я была бы чрезвычайно благодарна, если бы Вы сообщили мне свое мнение, хотя отлично понимаю, как трудно заключить что-либо на основании такого описания.

Желаю Вам всего лучшего.

                                                      Искренне Ваша 
                                                            М. Кортенэ-Латимер".

Как я уже говорил, в то время Ист-Лондонский музей был очень беден и не располагал почти никаким оборудованием. Он был своего рода Золушкой среди музеев Южной Африки, и руководила им молодая женщина, тоже "Золушка". Что произошло с рыбой за эти одиннадцать дней? В письме сказано, что ее передали препаратору. Но ведь никто явно не подозревал, что это сенсационнейшая находка! И конечно же они не сохранили внутренностей. Сейчас лето - мясо и внутренности давно сгнили... А может быть, жабры и какие-нибудь части скелета, пусть даже зарытые в землю вместе со всем остальным, еще удастся найти? Надо действовать и действовать быстро.

От Книсны до Ист-Лондона 560 километров. В 1938 году дороги были в ужасном состоянии, телефонная связь тоже не могла сравниться с сегодняшней. Переговорить с другим городом - целая проблема. На то, чтобы связаться, уходило очень много времени, слышимость была отвратительной. Книсна всегда была фактически изолирована от внешнего мира. Письмо из Ист-Лондона шло не меньше шести дней!

Поблизости от нашего дома была лавка с телефоном. Час дня, с почты мне ответили, что сегодня не могут обещать разговор с Ист-Лондоном. Может быть, до пяти часов, когда закрывается музей, связь будет, а может быть, и нет; дома у мисс Латимер телефона не было.

Забавно вспоминать, как реагировали на почте и в лавке. Ист-Лондон! Звонить в такую даль! После ленча я пошел в поселок Книсну и, как только открылась почта, отправил следующую телеграмму:

                       "Чрезвычайно важно сохранить скелет
                             и жабры описанной рыбы".

Кроме того, я заказал на следующее утро междугородный разговор, а вернувшись домой, немедленно сел писать письмо мисс Латимер. Помню, как я сочинял и рвал все новые варианты, один короче и лаконичнее другого, так как боялся сказать слишком много. Вот окончательный вариант.

                                                   "Написано в Книсне. 
                                                            3 января 1939 года.
Уважаемая мисс Латимер!

Благодарю за Ваше письмо от 23 декабря, которое получил только что. Ваше сообщение чрезвычайно интересно, и я очень сожалею, что нахожусь не в Грейамстауне, откуда смог бы быстро приехать к Вам и осмотреть рыбу. Мое отсутствие продлится еще некоторое время, и я надеюсь, что Вы сохранили жабры и внутренности Вашего экземпляра, это исключительно важно. Если все было закопано, то Вы еще можете спасти хотя бы жабры.

Сейчас я не решаюсь делать догадок, что это за рыба, но при первой возможности прибуду, чтобы ее посмотреть.

Судя по Вашей зарисовке и описанию, она напоминает формы, которые давным-давно вымерли, но я решительно предпочитаю увидеть ее сам, прежде чем брать на себя ответственность за определение. Будет весьма интересно, если эта рыба окажется близкой родственницей доисторических рыб. А пока тщательно берегите ее, не подвергайте риску пересылки. Чувствую, что она представляет большую научную ценность.

С сердечным приветом и наилучшими новогодними пожеланиями.

                                               Искренне Ваш 
                                                         Дж. Л. Б. Смит".

Весь остаток дня я провел в таком смятении, что иному хватило бы на всю жизнь. Что это за рыба? Сохранилось ли хоть что-нибудь из внутренностей? Ночью я почти не спал.

Утром, едва начала работать телефонная станция, я поспешил в лавку, к телефону, и провел три тревожных часа, ожидая вызова. Наконец меня соединили.

Ну, конечно... Мои самые худшие опасения оправдались: внутренности выбросили, и муниципальная тележка увезла их на свалку. Мисс Латимер слышала отчаяние в моем голосе. Но я не мог ее упрекнуть. В наших водах столько необычайных рыб, что только специалист может определить, представляют ли какую-нибудь ценность их внутренности. Я попросил ее немедленно пойти на городскую свалку - может быть, еще удастся что-то отыскать; я же решил попытаться сесть на самолет в Джордже, чтобы лететь в Ист-Лондон искать внутренности.

На следующий день мне удалось еще раз дозвониться в Ист-Лондон, и я узнал, что городской свалкой Ист-Лондона служит... море. Значит, все. Внутренности утрачены безвозвратно. Я уже ничего не могу сделать. Но это было только первое разочарование в моей работе с целакантами...

Помню, как я спросил телефонную станцию, сколько с меня причитается. Когда я затем уплатил лавочнику причитающуюся сумму, он был поражен, что есть люди, которые готовы выложить такие деньги за разговор о рыбьих внутренностях.

Тревога не покидала меня, в голове бушевал вихрь мыслей. Неужели это реликтовая форма? Если да, то утрата внутренностей - подлинная трагедия. Разумеется, прежде всего я должен опознать рыбу. Не забывайте, что я не был экспертом по ископаемым рыбам, просто иногда в свободное время, верный своему увлечению, изучал то, что о них известно. Мысленно я силился "проявить" зарисовку мисс Латимер. Есть что-то общее с акулой, но ведь и ранние кистеперые похожи на нее. Правда, это всего-навсего набросок к тому же очень приблизительный, недолго и ошибиться. И все-таки некоторые признаки прямо указывали на древних кистеперых. Моя память добросовестно запечатлела, что ископаемые кистеперые описаны во втором томе "Каталога ископаемых рыб" Британского музея, изданного в 1891 году. Но в Книсне у меня не было нужных книг, за ними надо ехать в Грейамстаун или Кейптаун.

В первое время своей работы над рыбами я, естественно, не располагал полными коллекциями. Самая крупная находилась в Южноафриканском музее в Кейптауне. Я хорошо ее изучил, и очень часто у меня появлялись основания сомневаться в справедливости мнений доктора Бэрнэрда, создателя этой коллекции, изложенных в пояснительных карточках экспонатов.

Независимо от того, принимал ли доктор Бэрнэрд мои замечания, или отвергал их, он всегда относился к ним терпеливо и добродушно. Я переписывался с ним и уже установил, что Книсна, если мерить скоростью прохождения почты, ближе к Кейптауну, чем к Грейамстауну. Поэтому 4 января я отправил Бэрнэрду телеграмму, прося немедленно выслать мне том, где говорится о кистеперых. Он сразу, как это было у него заведено, выполнил мою просьбу, и 6 января книга пришла в Книсну.

Сравнивая рисунок и заметки мисс Латимер с материалом книги, я почти не сомневался, что если эта рыба и не целакант, то нечто очень близкое к нему. Но ведь это поразительно! Только представьте себе: целакант живет до сих пор! Виднейшие авторитеты мира готовы поклясться, что все целаканты вымерли 50 миллионов лет назад (по новейшим данным - 70 миллионов лет), а я, в далекой Южной Африке, наперекор всему, уверен, что это целакант. Мне пришлось заниматься рыбами менее десяти лет, и лишь в свободное время, но я кое-что о них знал, опубликованные мною статьи, над которыми я работал очень тщательно, известны специалистам многих стран; и все же я еще далеко не достиг высот в этой области.

...Это были ужасные дни, а ночи и того хуже. Тревога и сомнения терзали меня. Что толку от моего сверхъестественного предчувствия, если я сяду в лужу со всеми своими догадками? Пятьдесят миллионов лет! Невероятно, чтобы целаканты существовали все это время и не были известны современному человеку. Ведь если это целакант, то где-то, может быть в районе Ист-Лондона, должны обитать другие целаканты. Но можно ли допустить, чтобы поблизости от Ист-Лондона водились такие крупные рыбы и их до сих пор не обнаружили? К тому же ископаемый целакант был совсем небольшой, 20 - 25 сантиметров, максимум 30, а длина этой рыбы полтора метра, намного больше всех до сих пор известных форм. А эволюция обычно сопровождается уменьшением размеров; ведь большинство гигантов вымерли. Все-все говорит против того, что это целакант; с какой стороны не подойди, ответ напрашивается только отрицательный. И все-таки, всякий раз, когда я смотрел на рисунок, он твердил мне: "Да! Да!"

Потом меня спрашивали, почему я не бросился тут же в Ист-Лондон, где меня ждала столь замечательная находка. Но не говоря уже о том, что мне надо было исполнять обязанности экзаменатора, я все еще не уверовал сам в правильность своего предположения. Слишком уж фантастическим оно мне казалось. К тому же, поскольку внутренности были безвозвратно утрачены, а из кожи сделано (или делалось в тот момент) чучело, спешить уже было незачем. И наконец, я не хотел выезжать, пока не подготовил сам себя психологически на тот случай, если догадка окажется... верной. Я боялся ехать, самым настоящим образом боялся, и не стыжусь об этом сказать. Я оттягивал минуту свидания, копя запас внутренних сил для будущих волнений. Ведь если я заявлю, что это целакант или что-нибудь подобное, то следует ожидать целой бури насмешек и недоверия со стороны всего научного мира, пока не будут представлены все необходимые данные, доказывающие мою правоту. Каково-то мне придется! И я остался в Книсне. Моя тощая фигура все больше тощала от волнений и бессоницы, а мысли безостановочно вращались вокруг Ист-Лондона и загадочной рыбы.

7 января (или около этого) я написал осторожное письмо К. Бэрнэрду, делясь с ним своими догадками и прося хранить все в строжайшем секрете. Как всегда, он откликнулся немедленно, но его ответ настолько был исполнен добродушного недоверия, что лишь усугубил мой страх перед реакцией более широких кругов. Прочтя письмо, я - в сотый или тысячный раз! - снова сел изучать зарисовку, заметки мисс Латимер и "Каталог рыб". Они действовали на меня, как успокоительное лекарство на маньяка. В те дни со мной нелегко было иметь дело.

9 января 1939 года, не дождавшись ответа от мисс Латимер, я написал ей снова. В письме я осторожно сказал о том, что найденная ею рыба должна произвести огромную сенсацию в зоологических кругах. "Это, почти наверное, один из кистеперых, близкий к формам, которые изобиловали в раннем мезозое или еще раньше, но вымерли много миллионов лет назад. О внутреннем строении таких рыб известно сравнительно мало, о мягких тканях - ничего, так как мы можем судить об этих рыбах исключительно по окаменелостям. Внешне Ваша рыба в общем напоминает целакантид, которые в древности были обычными в Северной Европе и Америке". Я просил ее ни в коем случае пока не набивать чучело, а если возможно, прислать мне для изучения кожу рыбы и прочее. В этом же письме я сообщил мисс Латимер, что предварительно (для себя) окрестил рыбу Latimeria chalumnае. Этим я хотел отметить ее заслуги в обнаружении такой замечательной рыбы.

Самое интересное, что я ни на минуту не переставал считать эту проблему "моей". Я не колебался в своем решении взять на себя всю ответственность за определение таинственного незнакомца. Обычно в столь трудных случаях принято консультироваться с другими, прибегать к помощи специалистов, но мне такая мысль почему-то не приходила в голову. Позднее я из разных источников узнал, что другие зоологи меня осуждали, особенно за то, что я единолично взялся за изучение остатков рыбы. Меня эта критика совершенно не трогала и не трогает. Мной владела одержимость или вдохновение - назовите, как хотите.

И однако же в те дни в моей душе царило полное смятение. Стоило мне выпустить из рук набросок и каталог, как я тут же начинал сомневаться в том, что мне говорил мой собственный разум. Но я знал, что должен продолжать сам и сам сделать окончательный вывод. Это стало для меня вопросом жизни или смерти. Впрочем, для моей работы над рыбами с самого начала характерно то, что я сражался в одиночку; потому, быть может, что помощи неоткуда было ждать, даже когда я ее желал. А скорее всего потому, что я, как говорит моя жена, "одинокий волк" и предпочитаю работать самостоятельно.

10 января пришло письмо от мисс Латимер, датированное четвертым числом. Она писала, в частности:

"...Скелета не было. Позвоночник представлял собой стержень из мягкого белого хрящеподобного вещества, тянущийся от черепа до хвоста, толщиной около двух с половиной сантиметров. Внутри стержень был заполнен жиром, который брызгал из разрезов. Мясо было пластичным, мялось, подобно глине; желудок был пуст. Экземпляр весил 57,5 килограмма и был в хорошем состоянии. Однако из-за сильной жары пришлось немедленно начать его препарировать.

На жабрах были узкие ряды тонких шипов; к сожалению, жабры выкинули вместе с другими тканями...

...Из кожи до сих пор сочится жир. Видимо, под чешуей есть жировые клетки. Чешуя очень глубоко сидит в коже и напоминает броню (этим я хочу сказать, что она твердая и мощная)..."

15 января мисс Латимер получила мое письмо от девятого и на следующий день позвонила мне, чтобы сообщить подробности, о которых я спрашивал. Слушая ее, я все больше убеждался в своей догадке. И все-таки мой рассудок никак не хотел соглашаться. Слишком уж фантастично! Не верится, и все тут. Хотя факты, собранные воедино, казались неопровержимыми.

17 января 1939 года я написал Бэрнэрду и на этот раз прямо заявил, что считаю экземпляр целакантом. Его ответ от 19 января свидетельствует о том, что Бэрнэрд был явно взволнован. Добродушное недоверие кончилось. 24 января я опять ему написал, приводя дополнительные сведения. Окончательно убежденный ими, он был настолько потрясен, что под большим секретом сообщил о произошедшем директору Южноафриканского музея, доктору Э. Л. Джилу, который одно время изучал ископаемых рыб и, естественно, очень интересовался такими вопросами.

Этим и ограничился тогда мой обмен мнениями с руководством Южноафриканского музея.

Все время мне не терпелось увидеть фотографию рыбы, но фотографии не шли. Почему-то снимки никак не удавались!

Привожу некоторые письма.

                                                                   "Книсна. 
                                                            24 января 1939 года.
Уважаемая мисс Латимер!

Я жду от Вас дальнейших сообщений о Вашей рыбе. Мне очень хотелось бы увидеть фотографию, как только Вы ее сможете выслать. Вряд ли мне удастся приехать раньше конца месяца; да теперь, когда сделано чучело, это и не так уж важно.

Я по-прежнему убежден, что мы имеем дело с целакантом, но надеюсь, что Вы не будете давать никаких сведений в печать, пока я не смогу изучить экземпляр досконально. Не могли бы Вы постараться узнать у капитана траулера, проявляла ли рыба какие-нибудь признаки жизни после поимки. Ведь может статься, что она все эти миллионы лет пролежала на дне океана, предохраняемая слоем ила или тины. С химической точки зрения это возможно. Очень важно точно выяснить, была ли она жива или нет. Если да, то есть надежда, что будет пойман другой экземпляр; я поручаю Вам предложить от моего имени рыбакам награду 20 фунтов за неповрежденный экземпляр. Вероятность равна одной миллионной, но на случай, если это произойдет, прошу Вас распорядиться изготовить большой сосуд, купить столько формалина, сколько понадобится, и по всему телу рыбы вспрыснуть крепкий раствор. И, разумеется, немедленно телеграфируйте мне!

Это ужасно, что до Ист-Лондона так далеко. Я твердо намерен приехать, как только смогу. Если Вы сможете осторожно отделить одну чешуйку, будьте любезны прислать ее мне, это важно для определения.

                                                       Сердечный привет, 
                                                           искренне Ваш 
                                                                   Дж. Л. Б. Смит".

Ясно видно, сколь упорно мое сознание отвергало фантастическую мысль, что целакант дожил до наших дней. Разве не могло тело целаканта сохраниться в донном иле, наделенном антисептическими свойствами? Да нет же никаких сомнений, целакант был живым: ведь он пытался схватить руку капитана траулера и много часов после поимки проявлял признаки жизни!

                                                          "Ист-Лондон. 
                                                             25 января 1939 года.
Уважаемый доктор Смит!

Похоже, что неудачи неотступно идут по следам этой рыбы. Я ходила к мистеру Кирстену, которого просила ее сфотографировать, и он сказал мне, что вся пленка испорчена.

Хотелось бы, чтобы Вы приехали в Ист-Лондон. Мне никак не удается кого-либо заинтересовать, а неудачи с фотографированием приводят меня в отчаяние.

                                                            Искренне Ваша 
                                                                    М. Латимер".

Наконец я получил несколько чешуек. Они сокрушили большинство терзавших меня сомнений. Целакант, конечно же это целакант! Уффф!..

Все это время меня по ночам преследовали кошмары. Просто чудо, как мое хрупкое здоровье выдержало столь ужасное напряжение; но меня поддерживала и вдохновляла вера в то, что мне предначертано довести дело до конца и я справлюсь.

Большинство людей после тридцати лет все труднее воспринимают новое; я и сам это испытал, когда, занимаясь химией, старался не отставать от развития теории. Изучением рыб я увлекся, когда мне уже было за тридцать, и с удивлением отмечал, что мой мозг все впитывает, как губка. Словом, к моменту отъезда из Книсны я проглотил все, что мог достать из написанного о целакантах, и знал, бесспорно, гораздо больше, чем несколько недель назад.

Мы оставили Книсну 8 февраля 1939 года, намереваясь сразу же ехать в Ист-Лондон, но это было не так-то просто. Шел непрерывный ливень, наводнение сделало почти все дороги непроезжими, но нам все-таки удалось добраться до Грейамстауна. Здесь из-за непогоды мы застряли на целую неделю. Наконец 16 февраля, после утомительного путешествия, мы прибыли в Ист-Лондон и сразу же направились в музей. Мисс Латимер куда-то вышла, но сторож провел нас внутрь, и мы увидели... целаканта!

Силы небесные!.. Хоть я к был подготовлен, меня в первый миг словно ошеломило взрывом, ноги подкосились, тело стало чужим. Я будто окаменел. Да, никаких сомнений: чешуя, кости, плавники - самый настоящий целакант. Точно внезапно ожила рыба, умершая 200 миллионов лет назад. Забыв обо всем на свете, я смотрел не отрываясь на чучело, потом робко подошел ближе, коснулся его, погладил... Жена молча следила за мной. Вошла мисс Латимер и тепло с нами поздоровалась. Только тут ко мне вернулся дар речи. Не помню точно, о чем я говорил, но смысл моих слов сводился к тому, что не может быть никаких сомнений - это он, да-да, целакант, совершенно точно! Даже я не мог больше сомневаться.

Я сказал мисс Латимер, что она может сообщить об этом правлению музея, но больше никому и пусть попросит сейчас ничего не публиковать. Я предполагал воздержаться от каких-либо официальных сообщений, пока не подготовлю краткий отчет и не направлю его в научный журнал (я имел в виду лондонский "Нейчер"). Так я и сказал мисс Латимер.

Она обещала известить правление сегодня же, и мы условились завтра снова встретиться в музее.

В ту ночь я от волнения почти не спал.

Да, это целакант, и все же... неужели это возможно? Я видел его сам, до мельчайших деталей все проверил, и тем не менее я был совсем как та старая леди, которая, впервые увидев в зоопарке жирафа, сказала своей подруге: "Не верю, и все тут!" Впрочем, в данном случае все было сложнее, гораздо сложнее. Я чувствовал себя так, словно на карту поставлена моя жизнь. Жена вспоминала после, что я раз десять ее будил, чтобы спросить:

- Пожалуйста, извини меня, это действительно правда или мне просто приснилось?

И каждый раз она терпеливо убеждала меня, что целакант настоящий.

Несмотря на все волнения, рано утром следующего дня я отправился удить рыбу и в музей пришел в костюме рыболова: серо-зеленая рубашка и короткие штаны. Мисс Латимер сказала мне, что правление чрезвычайно взволновано и его председатель, доктор Брюс-Бейс, скоро придет.

Когда он вошел, я стоял возле рыбы, слушая объяснения мисс Латимер; повернувшись спиной к двери, она не видела своего начальника. Переступив порог, он замер на месте, будто оцепенел; я прочел по глазам его мысли.

Фигура у меня тонка и тщедушна, а седых волос тогда совсем не было; да и сейчас, несмотря на все переживания, их совсем мало. И хотя лицо доктора Брюс-Бейса оставалось каменным, я прекрасно видел, что он думал в тот миг: "Как! Этот тощий типчик - ваш эксперт?"

В моем простом костюме я показался, должно быть, почтенному дородному старцу очень юным, слишком юным, чтобы высказывать столь сенсационное суждение об этой рыбе. Лучше, пожалуй, еще раз как следует все взвесить, а то попадет музей впросак из-за восторженности какого-то юноши...

Совсем неплохо быть стройным, обладать моложавой внешностью и не иметь седых волос; однако за это приходится расплачиваться. Седобородые мудрецы в правлениях и комиссиях неизменно удивлялись, как этот "мальчик" вообще осмеливается что-то говорить. Я выдержал не одну битву и кое-чему научился. От тех, кто тебя осуждает или относится к тебе недоверчиво, узнаешь гораздо больше, чем от друзей.

Мы любезно расшаркались друг перед другом, сказали положенные в таких случаях слова, затем Брюс-Бейс стал меня расспрашивать, сперва довольно резко. Однако по мере того, как я воодушевлялся, напряженность исчезала, и вскоре он слушал с подлинным увлечением.

Ему стало ясно, что это не просто древняя рыба, а нечто гораздо более важное. Доктор Брюс-Бейс забыл о моей моложавой внешности, тощей фигуре, простом одеянии. Его сомнения развеялись, прощальные слова и рукопожатие были теплыми, почти восторженными.

Мисс Латимер не пожалела сил, выясняя обстоятельства поимки рыбы. Она рассказала, что траулер вел лов в своем обычном районе - в прибрежных водах западнее Ист-Лондона. 22 декабря 1938 года капитан Госен решил возвращаться в порт. По пути домой он захотел напоследок попытать счастья на отмелях возле устья реки Чалумны. Эти места не очень богаты рыбой, но иногда щедро одаряют рыбака. Вот еще одна из деталей удивительной истории, одно из многих поразительных совпадений. Прихоть капитана рыболовного траулера! А если бы он ей не поддался?

Капитан Госен прислал мне отчет об этом замете.

Траление началось в трех милях от берега, милях в двадцати юго-западнее Ист-Лондона; глубина была примерно 75 метров. Судно шло по эллипсу, с осями примерно в три и в шесть миль, приближаясь к берегу до расстояния в две мили. Замет кончился, когда траулер находился примерно в трех милях от берега; глубина и здесь была около 75 метров.

Участок дна, над которым шел траулер, представляет собой часть подводного шельфа, имеющего здесь ширину 10 миль и полого понижающегося до глубины 120 метров. Затем он круто обрывается на глубину более 350 метров. На всей этой площади дно густо заросло водорослями, что серьезно затрудняло траление. Замет дал около полутора тонн съедобной рыбы, хотя и не лучшего качества, две тонны акул и... одного целаканта!

предыдущая главасодержаниеследующая глава



Пользовательского поиска


Диски от INNOBI.RU

© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, статьи, оформление, разработка ПО 2001-2017
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://aqualib.ru/ "AquaLib.ru: 'Подводные обитатели' - библиотека по гидробиологии"