Гренландский кит

^* (Гренландский кит — Balaena mysticetus.)

Осень 1947 года я провел в Черчилле - конечном пункте железной дороги на севере провинции Манитоба, - расположенном на берегу обширного внутреннего моря, называемого Гудзоновым заливом. Над беспорядочно разбросанным небольшим городом довлела громада бетонного элеватора, казавшегося небоскребом, по ошибке заброшенным в первозданный мир волнистой тундры и скованных льдом морей. Элеватор поражал своим величием, однако в моей памяти наиболее яркий след оставил великан совсем иного рода.

Однажды, когда штормовой восточный ветер метался по вздыбившемуся волнами заливу, застилая дневной свет снежной мглою, я укрылся от непогоды в баре местной гостиницы. Сидя за столиком, я безмятежно потягивал пиво, как вдруг какой-то краснолицый парень, топая ногами, ворвался в помещение.

"У губернаторского пирса! - вопил он. - Сам видел! Громадина с товарный вагон! Нет, с пару вагонов, будь я проклят! Давай, скорее наружу, ребята!"

Спустя двадцать минут на зерно-погрузочном пирсе, протянувшемся в уже оледеневшую по берегам гавань, толпилось почти все мужское население Черчилла. Там же стоял и я, натянув на голову капюшон парки, чтобы защититься от замерзавших на лету колючих брызг морской воды. Рядом со мной, вобрав голову в плечи, сутулились три инуита. Они были родом из городка Понд-Инлета на далекой Баффиновой Земле. Здесь их собирались обучить вождению грузовиков для работы на американской радиолокационной станции. Когда я раньше встречал эту троицу, они казались мне замкнутыми и нелюдимыми парнями, но сейчас они были вне себя от волнения. Когда я спросил, видели ли они гостя, из-за которого мы собрались на пирсе, они замахали в ответ руками и закричали:

"Ну да, еще бы! Арвек, сам большой Арвек! Погляди-ка вот туда!"

Вода вспучилась, и из нее показалась отливающая синевой спина огромного, словно перевернутый корабль, чудовища, маячившего в штормовой мгле метрах в тридцати от бетонного выступа, где мы стояли. Великан казался не меньше двадцатиметрового буксира, пришвартованного к пирсу. До моего слуха донеслось приглушенное "хууффф", и я увидел взметнувшиеся вверх метров на семь две разветвленные струи; опадая, они обдали нас тепловатым запахом тухлой рыбы. Инуиты ликовали:

"Дыши хорошенько! Набирайся сил! Плыви на Север! Передай ему от нас привет!"

Три раза выпустив фонтаны, кит, выгнув спину, нырнул в морскую глубь - казалось, туда покатилось гигантское колесо. Повалил густой снег, и вскоре все вокруг исчезло в месиве бурана. Кит больше не появлялся... но я запомнил его (или ее) на всю жизнь.

Инуиты, еще не остывшие от возбуждения, составили мне компанию, и мы за кружкой пива обсудили неожиданный визит. Кит, которого мы видели, сказали они мне, был самым большим существом в знакомом им мире. Во времена их отцов арвек встречался повсюду: "В каждую бухту, в каждый залив их заходило так много - не сосчитать". А потом, по их словам, у берегов Баффиновой Земли появились большие корабли, и белые люди принялись убивать огромных китов. Сейчас их осталось так мало, что инуиты Понд-Инлета почитают себя счастливыми, если за несколько лет увидят хотя бы одного кита.

Я считаю, что мне тоже повезло. Арвек, или Balaena mysticetus, как он известен в научном мере, он же "усатый", "гренландский", "гладкий арктический", "полярный" и т. д., как его называли из поколения в поколение китобои, сейчас одно из редчайших животных на Земле, возможно, даже более редкое, чем его собрат сарда.

Великан среди великанов, гренландский кит достигал более двадцати метров длины и до девяноста тонн веса, хотя в последнее время - после того как мы обрекли его на вымирание - лишь редким уцелевшим особям удавалось дорасти до пятнадцати метров и до веса в шестьдесят тонн. Внешне он напоминает o гигантского головастика, а слой его подкожного сала более 60 сантиметров толщиной - толще, чем у любого другого вида китов, что позволяет получить до 28 тонн горючего. Вдобавок также по сравнению с другими китами у него самая большая "голова", дающая до двух тонн "китового уса".

Эти киты были так огромны, что до недавнего времени вызывали у своих преследователей чувство благоговейного страха, о чем свидетельствует, например, такая запись, сделанная в XIX веке: "Представьте себе его пасть вместимостью в триста баррелей... почти десяти футов высотой, двадцати футов длины и пятнадцати футов ширины и губы толщиной в четыре фута. Из одних только губ и глотки можно натопить 60 бочек жира. Когда кит кормится, его губы растягиваются на тридцать футов, так что за один "глоток" кит процеживает до четверти мили океанской воды, вылавливая крошечные организмы, составляющие его пищу. Баррели крови с температурой свыше ста градусов^*, движимые сердцем объемом до трех баррелей, циркулируют по мощным кровеносным сосудам, самые крупные из которых достигают до фута в диаметре".

^* (Дано по Фаренгейту (около 37,8° С). - Прим. перев.)

Добыча гренландского кита сулила огромные количества китового уса и ворвани, что сделало его самой желанной добычей китобоев. Как только китобои узнали о его существовании, они тут же с присущей им алчностью бросились за ним в погоню. Но обнаружили гренландского кита на удивление поздно.

Летом гренландские киты проникали в бухты и проливы, расположенные на широком пространстве от Земли Франца-Иосифа в восточной части Баренцева моря до Шпицбергена, северо-восточной Гренландии, Девисова пролива, моря Баффина и восточных островов Арктического архипелага Канады на западе. В октябре, когда в высоких широтах начинали темнеть небеса, а арктический пак, утолщаясь, покрывал все большие пространства моря, эти великаны, лопавшиеся от жира, накопленного во время летнего нагула на планктонных пастбищах, начинали свое величественное шествие на юг. Те, которые возвращались из вод восточной Гренландии, спускались к югу через отделяющий ее от Исландии Датский пролив. Идти в европейские воды киты не могли, поскольку если бы они двинулись в том направлении, то натолкнулись бы на теплое течение Гольфстрим, где им, одетым в суперзащитный слой жира, было бы не "по себе" в воде с температурой на несколько градусов выше точки замерзания. Обогнув мыс Фарвель, неисчислимые армады китов из Гренландского моря, как мне думается, продолжали двигаться на юго-запад через море Лабрадор и к концу ноября выходили с холодным Лабрадорским течением к проливу Белл-Айл; через него они затем проникали в залив Св. Лаврентия, где и проводили зимние месяцы. Тем временем их многочисленные собратья, проведшие лето в Девисовом проливе, море Баффина и в водах Арктического архипелага, держали путь на юг к Гудзонову проливу или проливам Фьюри и Хекла, чтобы через один из них войти в бассейн Фокс и Гудзонов залив, где они зимой производили на свет и растили свое потомство в разводьях, очищенных от льда неистовыми ветрами и мощными приливными течениями.

Киты же, зимовавшие в заливе Св. Лаврентия, возможно, оставались там до начала марта - времени, когда самки давали жизнь почти пятиметровым детенышам и спаривались. Затем киты снова пускались в путь на север, следуя вдоль кромки обширного языка льда, спускающегося в конце зимы на юг по побережью полуострова Лабрадор. За лето стада китов "растекались" на север, восток и запад вслед за отступающим плавучим паковым льдом, иногда даже проникая в его гущу, чтобы полакомиться обильным планктоном во время "цветения воды" на тающих льдах под воздействием солнечных лучей. Так завершался годичный цикл, о котором европейцы не ведали вплоть до середины XVI века.

Открыв Новый Свет, европейцы не сразу обнаружили там полярного кита, потому что примерно до середины XVI века они в основном посещали Северную Америку только летом. Их не приводила в восторг зима этого края, так же как и перспектива отдать судно на растерзание осенним штормам Северной Атлантики.

Но, рано или поздно, какие-то суда и их экипажи должны были быть застигнуты местной зимой, то ли в результате кораблекрушения, то ли оказавшись в ледовом плену в какой-нибудь гавани, замерзшей из-за ранних морозов. Из исторических документов известно, что подобные несчастья действительно случались с первыми баскскими китобоями в проливе Белл-Айл. Вероятно, многие из них, попав на необитаемую землю, погибали от голода и холода, зато китобою, сумевшему пережить жестокие холода и изнурительную цингу и вернуться домой, было что рассказать, чтобы разжечь аппетиты любой ассоциации китобойных дельцов.

Например, он мог поведать о встречавшихся там зимой огромных по количеству и размерам китах. Мы можем составить некоторое представление об их изобилии, если вспомним, что для успешного истребления гренландских китов потребовались целых триста пятьдесят лет непрекращающейся промысловой деятельности мощных китобойных флотилий басков, англичан, шотландцев, голландцев, немцев и американцев. Эта бойня сравнительно хорошо подтверждается документами после примерно 1610 года, и, анализируя имеющиеся данные, я прихожу к выводу, что североатлантическая популяция гренландских китов перед началом ее истребления насчитывала до 150 000 особей. Даже если только часть этих, китов проводила середину зимы в заливе

Св. Лаврентия, то и в этом случае декабрьское "шествие" китов через узкий пролив между Ньюфаундлендом и Лабрадором являло бы собой ни с чем не сравнимое зрелище.

Но действительно ли гренландские киты зимовали в заливе Св. Лаврентия? Большинство специалистов либо почти ничего, либо вообще ничего не могут сказать по этому поводу. Например, д-р Ф. Банфилд в своей недавней публикации "Млекопитающие Канады" описывает миграцию на юг китов этого вида только до юго-восточной оконечности Баффиновой Земли, после чего его многочисленные мигранты куда-то загадочно исчезают. Возможность зимовки многих из них в заливе Св. Лаврентия, который мог бы обеспечить им необходимые места для выращивания потомства, по-видимому, не рассматривалась в силу возникшего от взгляда на карту убеждения, что он находится слишком далеко на юге, чтобы быть удобным для таких "арктических" животных, как гренландские киты.

В действительности же этот залив был не менее удобным для них, чем для таких номинально арктических животных, как белые медведи, моржи и белухи, которые в изобилии водились там в прежние времена. Когда зима вступала в свои права, он частично покрывался льдом (никогда, впрочем, не замерзая полностью), но это отнюдь не мешало гренландским китам, которые только радовались привычному виду льдов. Способные держаться под водой в течение часа, киты без всякого труда проплывали под толстым паком Северного Ледовитого океана от одного разводья до другого. Дрейфующий пак мог служить им также защитой от ненастья и бурного моря в критический период, когда на свет появлялись их детеныши. Не следует при этом забывать, что гренландский, или, иначе, полярный, кит предпочитал холодные воды и редко стремился в теплые, что было свойственно многим другим видам китов. Воды северной части залива Св. Лаврентия привлекали его тем, что они охлаждались Лабрадорским течением, проникающим туда через пролив Белл-Айл. Если мы сравним условия в заливе Св. Лаврентия с условиями на местах зимовок и размножения тихоокеанского стада гренландских китов в Охотском море, то обнаружим ряд сходных черт, убедительно указывающих на наличие идеальных мест для зимовки гренландских китов Северной Атлантики в заливе Св. Лаврентия.

Веские тому доказательства появились недавно, когда производились раскопки китовых костей вокруг стоянок древних баскских китобоев на северном берегу залива. Среди костей сарды попадалось много костей и гренландских китов.

И наконец, последний аргумент. В перечне капитана "Мэри Маргарет" из четырех китов "лучшего сорта" первенство отдано киту, которым, вне всякого сомнения, является гренландский кит; однако до плавания "Мэри Маргарет" ни баски, ни китобои других национальностей не занимались промыслом китов в арктических водах Европы, где они могли бы встретить гренландских китов. Каким же образом баски узнали про этих китов и почему они ставили их выше других? Единственное объяснение - этот кит был им знаком по охоте за ним в Море Китов. Подтверждением может служить обстоятельство, что вначале он был известен французам и англичанам как "кит Большого Залива" - по названию Grand Bay или La Grande Baie, данному северному рукаву залива Св. Лаврентия английскими и французскими моряками.

В 1560-х годах сезонный характер китобойного промысла в северной части залива Св. Лаврентия претерпел существенные изменения. Китобои, как и прежде, выходили в море из испанских портов с расчетом пройти узкий пролив Белл-Айл в начале июля, после того как он очистится от паковых льдов. Добравшись до своих баз на северном берегу залива, они начинали охоту на сарду, как делали это в течение полувека. Однако если раньше промысловые флотилии имели обыкновение сниматься с якоря и отправляться в свой порт перед концом октября (когда сарда уже отправлялся на юг), то теперь баски не спешили с отплытием. Даже ночные морозы с инеем и грозные норд-осты не могли заставить их уйти. Они все чего-то ждали, всматриваясь в Море Китов, хотя добыча из него вроде бы ушла.

Наступал ноябрь. Гавани уже начали покрываться ледяной шугой, а баски все еще выжидали. Но вот наконец наблюдатели замечали с самого высокого места у самого восточного лагеря Ксато (ныне Шато-Бей) приближающийся авангард "китов Большого залива", идущих на юг вместе с лабрадорским течением. Киты то и дело показывались на поверхности, выдувая фонтаны водяных брызг, и вскоре небо казалось подернутым легкой морозной дымкой.

Со всех стоянок одна за другой навстречу приближающейся китовой армаде выходили флотилии вельботов. Бросая вызов тонкому льду с острыми, как у бритвы, краями, ледяному туману, снежным шквалам и морозному ветру, гребцы налегали на весла, преследуя китов с неистовым усердием, заставлявшим забывать все, кроме одного - упрямого желания убивать. Перед одержимыми жаждой убийства людьми не было выбора: они должны были либо успеть забить кита, сварить ворвань и быстро уйти домой, либо остаться на мрачных берегах Лабрадора наедине со смертельной зимней стужей на вмерзшем во льды судне.

Опасность была вполне реальной. В 1577 году зима началась в первых числах декабря и сильные холода держались до самой весны. Быстро достигший большой толщины береговой припай преградил выход из гавани большинству судов китобойной флотилии басков. Едва ли половина китобойцев сумела прорваться из гавани на юго-запад в залив Св. Лаврентия, а оттуда через пролив Кабота - в Атлантику. Для остальных же 25-30 судов и более 2000 моряков путь к отступлению был отрезан. В течение долгих пяти месяцев они были вынуждены терпеть жестокий холод и, голодая, мучиться от приступов цинги. Прежде чем весна освободила суда из ледового плена, умерли 540 человек. Но даже такой жестокий удар судьбы не умерил алчности стремившихся к наживе ассоциаций китобойных дельцов; в следующем, 1578 году в эти места вернулась более мощная, чем обычно, флотилия басков, рискуя людьми в азартной декабрьской погоне за жирными китами Большого Залива^*.

^* (В 1983 году землекопы обнаружили на месте бывшей стоянки басков в Ред-Бей скелеты двух десятков людей, причину смерти которых установить не удалось. Скорее всего, они умерли от цинги.)

Когда истребление западного стада сарды за недостатком жертв пошло на убыль, волна опустошения обрушилась на северные подступы к Морю Китов. Еще до разгрома в 1588 году армады испанские баски уже вовсю истребляли китов Большого Залива с той беспощадной целеустремленностью, которую воспламеняет в людях страсть к обогащению. Получив свою долю, они вышли из промысла, и их место заняли французские баски, которые, согласно данным Шамплейна, в первые десятилетия XVII века получали с добываемой ими ворвани ежегодно по 200 000 ливров. Но, как мы уже знаем, баски к тому времени быстро теряли свою монополию в китобойном промысле.

Началом конца этой монополии явилось событие, которое произошло в 1607 году, когда отважный исследователь Генри Гудзон направил свое судно в практически неисследованные арктические моря в поисках прохода в Китай вокруг Азии. Гудзон преодолел сотни миль арктического пака, открыв далекий остров, который он назвал "Гудзоновым берегом" (остров Ян-Майен), и исследовав часть островов архипелага Шпицберген. Гудзону не удалось найти того, что он искал, зато он сообщил об "огромных запасах китов" громадной величины, которыми, казалось, были переполнены арктические моря.

Известие об этом открытии быстро облетело столицы Северо-Западной Европы, вызвав большой ажиотаж в деловых кругах - ведь если бы эти сведения оказались верными, то это означало бы существование нового источника ворвани, по крайней мере не беднее того, которым по преимуществу распоряжались в Западной Атлантике баски. В конце концов сначала англичане, а затем голландцы отправили свои суда на разведку в арктические воды. К 1612 году там развернулась новая лихорадочная конкуренция в погоне за ворванью.

Вначале в новом районе китобойного промысла господствовали англичане, которые неточно нарекли его Гренландским морем, включив в него все воды между Восточной Гренландией и Новой Землей. Затем на штурм китов бросились голландцы. В холодных фиордах Шпицбергена между соперниками происходили стычки и даже ожесточенные сражения. Впрочем, они не шли ни в какое сравнение с их общей войной против исполина, которого они впоследствии назовут гренландским китом.

К 1622 году одни только голландцы отправили на охоту за китами в ледяные воды Шпицбергена триста судов и от пятнадцати до восемнадцати тысяч моряков. На одном лишенном растительности островке они построили летний поселок, дав ему подходящее название Смееренбург - "город китового жира". Каждый год в его вонючую гавань привозили на буксире до 1500 туш гренландских китов на разделку и вытапливание ворвани. Неизмеримо больше китов было уничтожено как англичанами, так и голландцами с временных береговых баз, разбросанных по всему архипелагу.

Через несколько лет монополия басков была "смыта" хлынувшим на европейские рынки потоком арктической ворвани. Какое-то количество французских басков продолжали, хотя и в значительно меньшем масштабе, бить китов в водах Нового Света, но большинство бывших китобоев занялись промыслом трески или нанялись гарпунерами на голландские или английские суда, промышлявшие китов в новых районах Гренландского моря.

Киты Большого Залива получили подобие передышки на местах их зимовок, но холодные арктические воды летних пастбищ по-прежнему алели от пролитой крови. К 1640 году гренландского кита (он же кит Большого Залива) преследовали во всей европейской Арктике. Вскоре старая история повторилась заново. С усилением интенсивности промысла сокращалось поголовье и обострялась конкурентная борьба за добычу китов, оставшихся в живых. В 1721 году - спустя столетие после начала бойни в Арктике - в водах Гренландского моря вели промысел 445 китобойных судов из полдюжины стран и каждому из них удалось добыть в среднем пару китов. К 1763 году среднегодовая добыча на судно сократилась до одного кита, но и с убитых китов теперь получали от двух третей до половины того количества ворвани, которое раньше давали исполины, добытые в водах Шпицбергена.

Киты - животные-долгожители. При благоприятных условиях гренландский кит мог дожить примерно до шестидесятилетнего возраста и, не прекращая расти все это время, достичь 23-метровой длины. К концу XVII века такая долговечность если и была "пожалована", то лишь немногим уцелевшим китам. К 1770 году кит длиной в 18 метров уже считался "большим", и из года в год все более привычной становилась добыча еще более мелких и молодых китов. В конце концов это привело к тому, что свыше половины добычи составлял "молодняк" - вскармливаемые матками первогодки.

Покончив с самыми отборными китами в Гренландском море, голландцы отправились в поисках добычи в дальние края, и некоторые из их судов, обогнув мыс Фарвель, вошли в Девисов пролив. Там они наткнулись на не тронутую промыслом популяцию гренландских китов, и началась новая бойня. Голландцы попытались монополизировать промысел китов в новом районе, но, влекомые обещающим наживу запахом ворвани, сюда устремились и английские китобои. Тем временем молодой, но энергичный китобойный промысел Новой Англии также почуял, что с севера тянет ворванью. Примерно в 1740 году ее китобои обнаружили места зимовки китов, которых они окрестили "головастыми", однако первые попытки воспользоваться этим открытием успеха не принесли, поскольку в то время район залива Св. Лаврентия все еще оставался французским, закрытым для англичан. Поэтому промысловики из Новой Англии прибегли к тайному промыслу, скрытно захватывая в сезон охоты некоторые старые стоянки басков или устраивая новые в небольших заливах Южного Лабрадора или полуострова Пти-Норд на Ньюфаундленде.

Поскольку промышлявшие треску французские рыбаки на этих берегах не зимовали, пользуясь ими и их гаванями только с июля по октябрь, промысловикам из Новой Англии нужно было лишь подождать, когда французская рыболовная флотилия отправится в Европу; после этого они могли высадить на берег своих китобоев на зимовку, в то время как их плавучие базы отправлялись в более теплые воды для охоты на кашалотов. Как можно раньше следующей весной, смело преодолевая дрейфующий на юг арктический лед, шхуны возвращались на север, чтобы успеть до возвращения французской флотилии снять и вывезти с берега зимовавшие команды и заготовленные ими ворвань и китовый ус. Французские баски или не знали, что происходит, или не придавали этому особого значения.

После того как в 1760-х годах англичане изгнали французов из этого региона, промысловики Новой Англии - в основном из Нью-Бедфорда - получили возможность бить китов в открытую. Они увеличили количество зимовий охотников на гренландских китов, но, не довольствуясь этим, направили весной своих китобоев на север вдоль кромки пакового льда по побережью Лабрадора, чтобы попытаться подстрелить китов, отставших от мигрирующей стаи. Отставшими в большинстве случаев были кормящие самки - они не могли так быстро продвигаться к северу из-за медлительности своих детенышей. Самки гренландских китов особенно уязвимы, поскольку они никогда не покидают детенышей - обстоятельство, которым рано научились пользоваться китобои. Как только в поле их зрения попадала самка с детенышем, гарпунеры сначала атаковали детеныша, стараясь не убить его сразу, а только покалечить. После этого они могли не спеша расправиться с матерью.

Когда в 1775 году американские колонии вступили в войну с Великобританией, их китобоям запретили вести промысел в Море Китов, и поэтому многие из них отправились на север, чтобы составить конкуренцию англичанам и голландцам в Девисовом проливе. Не прошло незамеченным и их пребывание на побережье Лабрадора, где они проявили себя отнюдь не с лучшей стороны. В 1772-1773 годах в пролив Белл-Айл был направлен лейтенант британского военно-морского флота Куртис с заданием расследовать поступившие на них жалобы. По его словам, это была "шайка головорезов, провоцировавших ссоры между эскимосами и европейцами... они налетали на берег словно саранча и совершали с необъяснимой злобой любое преступление".

Их уход из региона принес облегчение местному населению, однако это уже не могло облегчить участь гренландских китов, от которых как на местах зимовок, так и на летних пастбищах осталось лишь несколько небольших стад. К концу столетия они уже настолько редко встречались у побережья Лабрадора, что инуиты, которые долгие годы зависели от случайной добычи китов, теперь лишились этого источника существования.

В 1766 году состоятельный английский натуралист Джозеф Бэнкс посетил Шато-Бей - одну из главных баз китобойного промысла в проливе Белл-Айл чуть ли не с 1535 года. Там ему рассказали об одной замечательной находке. "В прошлом году во время земляных работ было сделано удивительное открытие - найдено большое количество китовой кости (уса), тщательно и надежно спрятанной в земле... настолько большое, что, если верить очевидцам, оно могло стоить 20 000 фунтов стерлингов... предположительно, этот клад был зарыт там датчанами, которые, обогнув на обратном пути Гренландию с юга, пристали к этому берегу и оставили на нем несколько китобойных команд, несомненно прельстившись большим числом китов, ежегодно проходящих через пролив Белл-Айл в залив Св. Лаврентия. Тут мы должны предположить, что удачливая команда, добыв это огромное количество китового уса, устроилась на поселение... до времени обычного возвращения судов, но в виду [опасности] нападения местных индейцев они для пущей сохранности зарыли китовый ус, после чего вся команда, вероятно, была вырезана до последнего матроса, так что их сокровища оставались нетронутыми, пока случай не привел нас к ним, но этот подарок уже сгнил"^*.

^* (По оценке другого очевидца, количество обнаруженного китового уса составляло 45 тонн, что говорит о добыче 20-30 гренландских китов средней величины.)

Бенкс, безусловно, ошибся, определив национальность людей, заложивших этот тайник. Датчане никогда не промышляли китов у берегов Лабрадора. Да и сам тайник был заложен, очевидно, незадолго перед тем, как его обнаружили, поскольку в отличие от кости китовый ус гниет в земле довольно быстро. По всей видимости, этот солидный клад был запрятан какой-нибудь зимовавшей командой китобоев из Новой Англии, боявшихся, как предполагал Бэнкс, нападения индейцев или, что представляется более вероятным, опасавшихся, как бы их не обнаружили летом французские рыбаки, если за ними не придет плавучая база.

К концу XVIII века голландцы, выручив бессчетные миллионы гульденов за два столетия безжалостной бойни (только между 1675 и 1721 годами они продали продуктов китобойного промысла на 80 миллионов гульденов), ушли из региона, предоставив яростно соперничавшим друг с другом англичанам, шотландцам и янки добивать остатки стада гренландских китов в Девисовом проливе. Американцы, впрочем, недолго оставались в его переполненных китобойными судами водах.

В 1847 году один американский китобоец, преследуя остатки стада черных гладких китов на севере Тихого океана, вошел в Охотское море и "обнаружил целое скопище китов". Капитан судна никогда прежде не охотился в северных водах, и этот вид китов был ему незнаком, но, когда двумя годами позже один китобоец из Сэг-Харбора, пройдя через Берингов пролив, натолкнулся на огромное количество таких же китов, он опознал в них близких родственников гренландского кита. Сначала их называли полярными, а на самом деле это были настоящие гренландские киты, но они принадлежали к другой популяции, обитавшей в северных водах Тихого океана, море Бофорта и Чукотском море в Северном Ледовитом океане.

Открытие дотоле неведомой "золотой жилы" привлекло в эти отдаленные воды чуть не все китобойные суда американцев. С присущим им отвагой, изобретательностью и ловкостью, а пуще всего - алчностью янки учинили там такую бойню, которая ужаснула бы даже видавших виды голландцев из Смееренбурга. Всего пятьдесят лет потребовалось американцам, чтобы так эффективно истребить гренландских китов в Тихом океане. Они безжалостно убивали всех китов подряд, не обращая внимания на возраст, величину или пол. Случалось, команды некоторых судов не гнушались убийством детенышей ради того, чтобы получить десяток бочек ворвани и совсем ничтожное количество китового уса, если его вообще удавалось получить. Вот как описал их действия один из американских капитанов в 1852 году:

"Огромный объединенный флот двигался на север, по направлению к полюсу, и вот уже суда всех [наших] китобойных портов совместно уничтожают [гренладских] китов, не щадя даже детенышей... Впервые я побывал здесь два года тому назад, с тех пор китов стало заметно меньше... а как могло быть иначе? Посмотрите, сколько флотилий охотятся за китами от Кейп-Таддеуса до [Берингова] пролива! Китов преследуют и уничтожают и днем и ночью... в прошлый сезон убили, наверное, не меньше трех тысяч полярных китов, однако в среднем [количество] добытой ворвани было вдвое меньше, чем два года назад. Факт говорит сам за себя, и скоро будет незачем отправлять суда в Арктику".

Капитан был, скорее всего, прав, если говорить о доходах с ворвани, которая и без того уже падала в цене, сбиваемой нефтью, но оставался еще китовый ус. В середине XIX века спрос на разнообразные изделия из китового уса - кнуты, зонтики, шляпы, подвязки, стоячие воротнички, трости, бортики для биллиардных столов, удочки, прутики для отыскания залежей подпочвенных вод или руд, зубочистки и т. п. - продолжал расти и соответственно стремительно возрастала стоимость китового уса. К 1855 году он шел по два доллара за фунт, а десять лет спустя уже стоил вдвое дороже. Истребление тысяч гренландских китов продолжалось исключительно ради их "усов".

Поскольку китобоям уже не нужно было тратить долгие часы на изнурительную работу - разделывать туши и вытапливать ворвань, они могли посвятить почти все свое время убийству китов. Некоторые суда ухитрялись за один промысловый рейс добывать до двадцати пяти то